Стоило ей войти в дом, как она четко услышала мужской голос.
- Банни, - произнесла она так строго, как только могла.
- Я здесь, - пропела Банни.
Кейт бросила куртку на скамейку в прихожей и вошла в зал. Облако золотых кудрей, невинное лицо и открытая не по сезону блузка, - это была Банни, она сидела на диване, соседский парень по фамилии Минц сидел рядом.
Это что-то новенькое. Эдвард Минц – молодой человек на несколько лет старше Банни - у него был нездоровый вид, а его светлая клочковатая борода напоминала Кейт лишайник. Он выпустился из школы позапрошлым летом, но колледж так и не закончил; его мать сетовала на «ту самую японскую болезнь». Кейт как-то поинтересовалась, что это за болезнь, и миссис Минц сказала: «При ней молодые люди закрываются у себя в спальне и отказываются жить нормальной жизнью». Разница в том, что Эдвард спрятался не у себя в спальне, а на остекленной террасе, которая выходила окнами на столовую в доме семьи Баттиста. Изо дня в день его можно было наблюдать там, он сидел в шезлонге, обняв колени, и курил подозрительные сигареты.
Ну, это хотя бы не роман. (Слабостью Банни были футболисты). Но правило есть правило, поэтому Кейт сказала:
- Банни, ты же знаешь, никаких развлечений, когда ты одна.
- Развлечений! - вскрикнула Банни, и ее глаза округлились от изумления. Она показала тетрадь на спирали. – У меня урок испанского!
- У тебя?
- Помнишь, я просила папу? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужно с кем-то позаниматься. Я спросила папу, он разрешил.
- Да, но… - начала Кейт.
Да, но он, конечно, не имел в виду соседского парня, который курит марихуану. Хотя Кейт об этом не сказала. (Это все дипломатия). А вместо этого спросила, повернувшись к Эдварду:
- Ты хорошо знаешь испанский, Эдвард?
- Да, мэм, я учил его пять семестров, - сказал он. А Кейт так и не поняла, было ли его «мэм» издевательским или серьезным. В любом случае было неприятно; не такая уж она и старая. А он продолжал:
- Иногда я даже думаю на испанском.
Банни хихикнула. У нее все вызывало смешок.
- Он уже столько мне объяснил? - сказала она.
Еще одной раздражающей привычкой была ее способность превращать утверждения в вопросы. Кейт любила ее подколоть и ответить, как будто это и вправду был вопрос, поэтому она сказала:
- Я не могу этого знать, меня ведь с вами не было.
- Что? – переспросил Эдвард.
- Просто не обращай на нее внимания? – заявила Банни.
- У меня в каждом семестре было пять, ну, пять с минусом, - сообщил Эдвард. - За исключением выпускного класса, но я не виноват. У меня был стресс.
- Достаточно, - отрезала Кейт. - Банни запрещено принимать посетителей мужского пола, если никого нет дома.
- Это унизительно! – воскликнула Банни.
- Как все сложно! – заметила Кейт. - Продолжайте, я буду рядом. И вышла.
Она услышала, как за ее спиной Банни прошипела:
_ Эль ссучино.
- Ла ссучина, - методично исправил Эдвард.
И они судорожно захихикали.
Банни и близко не была такой милой, какой зачастую казалась.
Кейт не очень понимала, как вообще Банни появилась на свет. Их мать была хрупкой, тихой блондинкой с розовым золотом волос и такой же искоркой в глазах, как у Банни. Первые пятнадцать лет жизни Кейт ее мать провела «давая себе возможность отдохнуть», как она это называла. А потом однажды родилась Банни. Старшей дочери было сложно осознать, почему родители сочли это хорошей идеей. Или не сочли? Может быть, это был результат безумной страсти? Хотя верилось с трудом. В любом случае вторая беременность выявила повреждение в сердце Теи Баттисты, а может быть и стала причиной этого повреждения. Она умерла, не дождавшись первого дня рождения Банни. Для Кейт, которая привыкла к отсутствию матери, едва ли что-то изменилось. Но, не смотря на то, что Банни мать даже не помнила, было в ее движениях жуткое сходство с матерью: в сдержанной складке, которая на мгновение появлялась на подбородке, в привычке изящно покусывать указательный палец. Как будто она переняла все еще в утробе. Их тетя Тельма, сестра Теи, всегда повторяла: «Клянусь, Банни, глядя на тебя мне хочется плакать. Ты просто копия своей бедной матери!»
Кейт была совсем другой, она ничем не походила на свою мать: темнокожая, крупная и неуклюжая. Она бы выглядела нелепо, если бы надумала грызть пальцы. И никому бы в голову не пришло назвать ее милой.
Кейт была «ла ссучина».