Энн Тайлер, «Девушка с плохим характером» (отрывок)

Едва перешагнув порог, она услышала отчетливый мужской голос. «Банни!», - позвала она суровым тоном.

«Я здесь!», - крикнула Банни

Кейт швырнула свой жакет на скамейку в холле и вошла в гостиную. Бани сидела на диване, в золотом ореоле легких кудрей, с невинным лицом и открывающей плечи не по сезону легкой блузке; рядом с ней сидел сын соседей Минц.

Это было неожиданно. Эдвард Минц несколькими годами старше Банни нездорового вида молодой человек с пестрыми бежевыми щетиной на подбородке, которая напоминала Кейт лишай. Он 2 года назад был выпускником школы, но не смог стать выпускником колледжа. Его мать утверждала, что у ее сына какая-то японская болезнь. На вопрос Кейт, что это это за болезнь, миссис Минц ответила: «Когда молодые люди запираются у себя в комнате и отказываются продолжать жизнь». Однако, Эдвард, кажется, не запирается в своей спальне, а на застекленной веранде, выходящей лицом к окнам столовой Баттистов, где его изо дня в день можно видеть сидящим в шезлонге и покуривающим подозрительно маленькие сигареты.

Ну, ладно, хоть никакой опасности романа, по крайней мере (слабость Банни – парни, похожие на футболистов). И все-таки, правила есть правила, и поэтому Кейт сказала:
– Банни, ты же знаешь, тебе запрещено развлекаться, когда ты одна.

– Развлекаться! – вскрикнула Банни, округлив глаза в недоумении. Она подняла вверх записную книжку, лежавшую у нее на коленях. – У меня урок испанского!

– У тебя?

– Я спрашивала разрешения у папы, ты помнишь? Сеньора МакГилликади сказала, мне нужен репетитор. И я спросила папу, и он сказал ладно.
– Да, но… – начала Кейт.

Он, конечно, не имел ввиду болвана соседа. Однако, Кейт не сказала этого вслух (дипломатия прежде всего!). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:
– Ты хорошо говоришь по-испански, Эдвард?

– Да, мадам. Я учил его 5 семестров.

Кейт не поняла, было ли «мадам» дерзким ответом, или он это серьезно сказал. В любом случае, было досадно: она не была настолько старой.
– Иногда я даже думаю по-испански, - продолжал Эдвард.

Это вызвало у Банни смешок. Банни хихикает над чем угодно.
– Он уже так многому меня научил! – сказала она.

Еще одной ее досадной привычкой было превращать повествовательные предложения в вопросительные. Кейт любила дразнить ее притворяясь, что это действительно были вопросы. Поэтому она сказала:
– Я этого не знаю, меня ведь с вами не было.

– Что? – спросил Эдвард.

– Не обращай внимания? – ответила Банни.

– Я получал по испанскому каждый семестр круглые пятерки, ну иногда с минусом, – продолжал Эдвард, – кроме последнего, но это не моя вина. У меня был стресс.

– Все-таки, – сказала Кейт, – Банни не разрешается приводить гостей мужского пола когда никого больше нет дома.

– О! Это унизительно! – закричала Банни.

– Вот горькая доля, - ответила ей Кейт, – продолжайте, я буду поблизости. И она вышла.

Выходя ,она услышала как Банни пробормотала “Un bitcho”.

“Una bitch-AH,” – исправил ее Эдвард наставительным тоном.

Они принялись смеяться.

Банни и близко не была такой милой, как о ней думали.

Кейт никогда не понимала, почему Банни даже существует. Их мать – хрупкая, тихая, розовощекая и золотоволосая, с глазами-звездочками как у Банни – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, регистрируя гостей в «местах отдыха», как это называлось. Неожиданно родилась Банни. Кейт не могла себе представить, что родители могли счесть это хорошей идеей. Может быть, они так и не считали, может быть, это был плод буздумной страсти. Но такое было еще труднее представить. Во всяком случае, вторая беременность Теи Баттисты спровоцировала болезнь сердца и она умерла не дожив даже до первого дня рождения Банни. Для Кейт, привыкшей к постоянному отсутствию матери, вряд ли что изменилось. А Банни даже не помнила мать. Хотя некоторые ее жесты мимика удивительно похожи – сдержанная складка на подбородке, например, и ее привычка мило покусывать самый кончик указательного пальца. Это было как будто она изучала мать будучи у нее в утробе. Их тетя Тельма, сестра Теи, всегда говорила: «О, Банни! Клянусь, я плачу, когда вижу тебя. Если бы ты не была так похожа на твою бедную мать!»

Кейт же, наоборот, ни капельки не напоминала мать. Кейт была темнокожей, ширококостной и неуклюжей. Она бы выглядела абсурдно, грызя ноготь, и никто никогда не называл ее милой.

Кейт была una bitcha – козявка, букашка.