Vinegar Girl

Не успела она ступить за порог как услышала – без сомнения - мужской голос. «Банни», - самым суровым тоном позвала она.
- Я здесь! – пропела Банни.
Бросив куртку в прихожей, Кейт направилась в гостиную. Там, на кушетке, расположилась Банни – слишком невинное личико в облаке золотых волос, слишком легкая кофточка с открытыми плечами; а рядом с ней Минтц, соседский парень.

Это было что-то новенькое: Эдвард Минтц, несколькими годами старше Банни, был молодым человеком болезненного вида, с невнятной светлой бороденкой, напоминавшей Кейт лишайник. Он закончил школу два года назад, но в колледж так и не поступил; его мать жаловалась, что у него «та самая японская болезнь». «Что за болезнь?» - поинтересовалась тогда Кейт, и миссис Минтц ответила: – «Ну, знаете, когда молодые люди запираются в своих комнатах и не хотят ничем в жизни заниматься». Эдвард, казалось, запер себя не столько в своей комнате, сколько в эркере, окно которого выходило на столовую семьи Баттиста. Там его и можно было видеть изо дня в день - сидит в шезлонге, обхватив колени, и курит подозрительно тонкие сигаретки.

Что ж: по крайней мере никакой любовной опасности он не представлял. (Слабостью Банни были ребята спортивного типа). Но правила есть правила, и Кейт сказала:

- Банни, ты же знаешь, что приглашать гостей по собственному почину тебе не полагается.
- Каких гостей! – вскричала Банни, возмущенно округляя глаза. На коленях у неё лежала раскрытая тетрадь на спирали. – Я занимаюсь испанским.
- Правда?
- Я же спрашивала Папа, ты помнишь? Сеньора Макгилликади говорила, что мне нужен репетитор? И я спросила, и Папа сказал «да»?
- Да, но… - начала было Кейт.
-
Да, но вряд ли он имел в виду какого-нибудь соседского любителя травки. Правда, вслух Кейт этого не высказала (дипломатия!) Напротив, повернувшись к Эдварду она спросила:
- А ты свободно говоришь по-испански, Эдвард?
- Да, мэм, я изучал его в течение пяти семестров, - отозвался тот. Непонятно, было это «мэм» сказано с насмешкой или всерьёз. Но в любом случае вызывало раздражение; не такая уж она древняя. Он продолжил:
- Иногда я даже думаю по-испански.

Банни хихикнула. Она всегда хихикала.

- Он уже многому научил меня?
Ещё одна дурацкая привычка – произносить обычные фразы с вопросительной интонацией. Кейт любила подколоть Банни, делая вид, что принимает эти вопросы за чистую монету, поэтому она ответила:
- А я откуда знаю? Меня тут не было.
- Что? – не понял Эдвард, а Банни шепнула: - «Просто не обращай внимания?»
- У меня в каждом семестре по испанскому были пятерки, или пятерки с минусом, - сказал Эдвард, - кроме выпускного года, но в этом я не виноват. Тогда у меня был стресс.
- Хорошо, но тем не менее, - не сдавалась Кейт, - Банни не позволено принимать гостей мужского пола, когда дома никого нет.
- Это так унизительно! – взвилась Банни.
- Жизнь вообще – боль, - ответила ей Кейт. – Но продолжайте. Я буду поблизости, – и направилась к выходу.
Она слышала, как за её спиной Банни пробормотала: - Эль сукко.
- Ла суккА, - поправил её Эдвард назидательным тоном.
И оба сдавленно захихикали.
Банни была совсем не такой миленькой, какой она казалась другим людям.

Кейт вообще не понимала, как она на свет-то появилась. Их мать – хрупкая, слабая, золотисто-розовая блондинка с такими же, как у Банни, лучистыми глазами – первые четырнадцать лет жизни Кейт провела, переезжая из санатория в санаторий, как все это красиво называли. А потом вдруг родилась Банни. Кейт трудно было представить, почему родители сочли это хорошей идеей. А может, они так и не считали? Может, это был приступ безумной страсти? Но представить такое было ещё труднее. Как бы там ни было, вторая беременность вытащила на свет божий какой-то изъян в сердце Теа Баттисты, а может сама и послужила его причиной, и та умерла ещё до первого дня рождения Банни. Для Кейт, которая всю жизнь провела в постоянном отсутствии матери, эта потеря почти ничего не изменила. А Банни Теа вообще не помнила, хотя некоторые её жесты были невероятно похожими на материнские – манера деланно-скромно опускать подбородок или привычка очаровательно покусывать кончик указательного пальца. Как будто она переняла их ещё в утробе матери. Их тётя Тельма, сестра Теа, всегда говорила: – «Ах, Банни, просто слёзы наворачиваются, когда я вижу тебя! Ведь ты копия своей бедной матушки!»

А вот Кейт свою матушку ничем не напоминала. Кейт была смуглой, широкой в кости и неграциозной. Вздумай она грызть палец – выглядела бы полной дурой. Никто и никогда в жизни не называл её миленькой. Кейт была ла сукка.