Едва она вошла в дом, как отчетливо услышала мужской голос.


- Банни! - строго позвала она.


- Я здесь! - пропела Банни.


Кэйт бросила пиджак на скамью в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване, вся в золотых кудрях и с самым невинным лицом, блуза, легкая не по сезону, оголяла плечи. Соседский мальчик из семьи Минцев сидел рядом.


Дело принимало новый оборот. Эдвард Минц, болезненного вида молодой человек, был на несколько лет старше Банни. Его светлая клокастая растительность на подбородке напоминала Кейт лишай. Уже два лета прошло, как он окончил школу и не смог уехать в колледж. Его мать винила во всем «эту японскую болезнь».


- Что за болезнь? - спросила Кэйт, а миссис Минц ответила:


- Болезнь, от которой молодые люди закрываются в своих спальнях и отказываются заниматься своими жизнями.


Только вот Эдвард был привязан скорее не к своей спальне, а к застекленной веранде, выходящей на окна столовой Баттистов. День за днем можно было наблюдать, как он сидит там, обняв колени, и курит до неприличия тонкие сигареты.


Ну что же, по крайней мере влюбленность можно исключить (Банни питала особую слабость к спортивным парням). Но правило есть правило, поэтому Кейт сказала:


- Банни, ты ведь знаешь, тебе нельзя принимать гостей, когда ты одна.


- Гости! - вскрикнула Банни, удивленно округляя глаза. - У меня урок испанского!


- Серьезно?


- Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен учитель? Я спросила папу, и он одобрил?


- Да, но… - начала Кейт.


Да, но он точно не имел ввиду придурковатого соседского мальчика. Как бы то ни было, Кэйт свою мысль не озвучила. (Приличия). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:


- Вы правда хороши в испанском, Эдвард?


- Да, мэ-эм. Я отучился пять семестров, - ответил он. Она не поняла, было ли это «мэ-эм» сказано всерьез или как издевка. В любом случае, это раздражало. Ей еще не так много лет. Он добавил:


- Иногда я даже думаю по-испански.


После этих слов Банни хихикнула. Банни хихикала над всем.


- Он уже многому меня научил? - сказала она.


Еще одна раздражающая привычка Банни - превращать повествовательные предложения в вопросительные. Кейт нравилось подтрунивать над Банни, притворяясь, что она действительно поняла это как вопрос, поэтому Кейт ответила:


- Я не могу этого знать, так ведь? Потому что меня тут не было.


Эдвард спросил:


- Что?


А Банни ответила:


- Просто не будем обращать внимания?


- Каждый семестр я получал за испанский пять или пять с минусом, - сказал Эдвард. - За исключением последнего года, и то не по моей вине. Это все стресс.


- И все же, - сказала Кейт, - Банни запрещено впускать в дом мужчин, когда она одна.


- О! Какое оскорбление! - вскрикнула Банни.


- Вот несчастье, - сдалась Кейт. - Занимайтесь, я буду поблизости.


И демонстративно вышла из комнаты.


Она услышала, как Банни за ее спиной прошептала:


- Ун стерво.


- Уна стерв-А, - наставительно поправил Эдвард.


Оба захихикали.


Банни и в половину не была такой милой, какой ее видели люди.


Кейт никогда до конца не понимала, почему Банни вообще появилась. Их мама — хрупкая, болезненная блондинка с золотисто-розовым отливом волос и глазами, широко раскрытыми, как у Банни, - первые четырнадцать лет жизни Кейт провела, перемещаясь из дома в, так называемые, «дома отдыха» и обратно. Потом неожиданно родилась Банни. Кейт было сложно представить, как родители пришли к выводу, что это хорошая идея. А может, это не их решение, возможно, это был плод бездумной страсти. Но такое представить было еще сложнее. Так или иначе, вторая беременность обнажила сердечное недомогание Теи Баттисты, или, возможно, стала его причиной. Мама умерла до первого дня рождения Банни. Ее уход вряд ли что-то изменил в жизни Кейт. Банни же совсем не помнила мать, хотя имела до жути похожие повадки: например, скромно опускать подбородок или изящно покусывать самый кончик указательного пальца. Складывалось впечатление, будто она изучала маму прямо из утробы. Тетя Тельма, сестра Теи, всегда повторяла:


- Ах, Банни, клянусь, глядя на тебя, невозможно сдержать слез. Разве ты не копия своей бедной матери!


Кейт, в свою очередь, совсем не была похожа на мать. Смуглая, коренастая, неуклюжая. Она выглядела бы нелепо с пальцем во рту. Никто никогда не называл ее милой.


Она была уна стрева.