Не успела Кейт переступить порог, как явственно услышала мужской голос.


– Банни! – крикнула она самым строгим своим тоном.


– Я тут! – пропела в ответ Банни.


Кейт бросила пиджак на скамью в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на софе. С этаким невинным личиком в облаке золотистых кудрей. Блузка с открытыми плечами – совсем не по сезону. А соседский сынок примостился рядом.


Вот еще новости! Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни. Хилый, с пучками щетины по обе стороны подбородка, ни дать ни взять, лишайник. Позапрошлым летом он окончил школу, но до колледжа так и не добрался. Миссис Минц говорила, что ее сын страдает «японской болезнью, ну, вы понимаете, о чем я». Кейт не понимала.
– Это когда молодые люди запираются у себя в комнате и отказываются брать жизнь в свои руки, – объяснила та.


Правда, юноша выбрал местом отшельничества не свою комнату, а застекленную веранду напротив окна столовой семейства Баттиста. Изо дня в день он сидел в шезлонге, обхватив колени и покуривая подозрительно миниатюрные сигаретки.


Что ж, романтикой тут не веяло, и то хорошо – Банни увлекалась парнями спортивного типа. Однако правил никто не отменял, поэтому Кейт сказала:


– Банни, ты знаешь, что не должна принимать гостей, когда мы оставляем тебя дома.


– Принимать гостей?! – возмущенно округлив глаза, Банни схватила с колен раскрытый пружинный блокнот. – Да я испанским занимаюсь!


– В самом деле?


– Я у папы спрашивала, помнишь? Сеньора Мак-Гилликадди сказала, что мне нужны дополнительные занятия, было такое? И я спрашивала у папы, и он согласился, нет?


– Да, но...


Да, но на соседского наркошу он явно не соглашался. Впрочем, этого Кейт вслух не произнесла – политес.


– Так у вас хороший уровень испанского, Эдвард? – повернулась она к гостю.


– Да, мэм. Я изучал испанский пять семестров.


Кейт не поняла, то ли он сказал «мэм» с целью выпендриться, то ли без всякого подтекста. Как бы там ни было, ее это задело – не такая уж она старая!



– Бывает, я даже думаю на испанском, – продолжал юноша.


Банни хихикнула. Она вообще хихикала по любому поводу.


– Я уже многому у него научилась, ага? – вставила она.


Еще одна дурацкая привычка: перекраивать утвердительные предложения в вопросительные. Кейт любила подкалывать ее, отвечая так, будто и в самом деле был задан вопрос. Вот и теперь она сказала:


– Не мне об этом судить. Откуда мне знать, если я не присутствовала на вашем занятии?


– Простите? – не понял Эдвард.


– Не обращай на нее внимания, только и всего, окей? – посоветовала Банни.


– За семестр я всегда получал пятерку или пять с минусом, не ниже, – продолжал Эдвард. – Вот только в выпускном классе не сложилось. Но тут уж я не виноват, у меня был сложный период.


– Как бы там ни было, но когда Банни остается на хозяйстве – никаких гостей мужского пола.


– Как это унизительно! – воскликнула Банни.


– Такая твоя судьба, – ответила Кейт. – Можете продолжать урок. Если что, я рядом.


Выходя из гостиной, она услышала, как Банни пробормотала:


– Чунго!


– Ты имела в виду, «мерзкое чудовище»? Испанский позволяет высказаться еще точнее: добавив окончание «а», мы получим женский род этого слова – чунга, – профессорским тоном поправил ее Эдвард.


Они скорчились, давясь от приглушенного смеха.


Банни и близко не была такой душкой, какой выглядела в глазах других.


Кейт никогда не могла понять, как сестра вообще появилась на свет. Их мать – хрупкая замкнутая золотисто-розовая блондинка с такими же лучистыми глазами, как у Банни, – первые четырнадцать лет жизни старшей дочери провела во всевозможных «оздоровительных учреждениях» – так это называли. То выписывалась, то снова туда попадала. А потом внезапно родилась Банни. О чем только думали родители? У Кейт это в голове не укладывалось. Может быть, они и вовсе не думали, а поддались безумной страсти. Но такая версия выглядела еще неправдоподобнее. Как бы там ни было, от второй беременности у Теи Баттисты обострился порок сердца, или сама беременность его и вызвала. И Тея умерла, когда девочке не исполнилось и года. Для Кейт почти ничего не изменилось – матери она и так не видела. А Банни ее совсем не помнила, хотя кое в чем страшно походила на Тею. Например, так же притворно-застенчиво опускала голову. Так же покусывала кончик указательного пальца. Она словно бы изучила мать изнутри, находясь в утробе.


– Ах, Банни, смотрю я на тебя – и просто комок в горле, – приговаривала тетя Хельма, сестра Теи. – Если бы ты знала, как похожа на свою бедную маму!


А вот Кейт – смуглая, широкая в кости, неуклюжая, – ни капли на нее не походила. Вздумай она положить в рот палец, это бы выглядело нелепо. И никто никогда не называл ее душкой.


Чунга – да, точнее и не скажешь.