Не успела она войти в дом, как чётко различила мужской голос.

− Банни, − позвала она самым суровым тоном, на который была способна.

− Туточки! − откликнулась та.

Кейт закинула пиджак на скамью в коридоре и прошла в гостиную. В кресле расположилась Банни: облако золотисто-кудрявых волос, ангельски невинное личико и не по сезону лёгкая блуза, приспущенная с плеча. Подле неё сидел живший по соседству мальчишка Минцев.

Вот уж интересный поворот событий. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни. Он имел нездоровый вид, а его блёклые неказистые усики напоминали Кейт лишайник. Два года назад он получил полное среднее образование, но в колледж не поступил. Мать Эдварда твердила, что у него «японский синдром». «Это что же за синдром такой», − спросила однажды Кейт. «Да такой, − отвечала миссис Минц, − когда молодые перспективные люди превращают свою спальню в бастион и отказываются жить во внешнем мире». Только казалось, Эдвард привязан был не к своей спальне, а к застеклённой террасе с видом на столовую Баттистов. Там он и просиживал дни на шезлонге, обняв колени и покуривая какие-то странные миниатюрные сигареты.

Что ж, по крайней мере романом тут и не пахло: Банни предпочитала атлетический тип телосложения. Однако уговор никто не отменял, так что Кейт сказала:

− Банни, ты же знаешь. Никаких развлечений, когда дома никого.

− «Развлечений?!» − округлив глаза, вскрикнула та, вслед за чем подняла с колен раскрытую тетрадку. − У меня урок испанского!

− В самом деле?

− Я же спрашивала у papa, забыла? Сеньора МакГилликадди сказала, мне нужен частный учитель? А я спросила у papa, и он согласился?..

− Да, но… − начала было Кейт.

«Да, но он точно не думал, что им станет какой-то сомнительный соседский мальчик.» Из соображений дипломатии, однако же, она этого не озвучила. Лишь обратилась к парню:

− Так значит, Эдвард, вы очень хороши в испанском?

− Да, мэм, пять семестров учил, − Кейт понятия не имела, носило это «мэм» уважительный или издевательский оттенок. В любом случае, её это задело: не настолько она была стара.

− Порой я даже думаю на испанском, − заметил он.

Банни тут же хихикнула (любимое её занятие): − Он меня уже столькому научил?..

В ней также раздражала эта привычка делать из утвердительных предложений вопросы. Кейт нравилось поддевать её тем, будто бы она и вправду думала, что её о чём-то спрашивают:

− Откуда же мне знать, меня ведь дома с тобой не было, так?

− Чего? − не понял Эдвард, на что Банни сказала: − Не обращай внимания?..

− У меня по испанскому пять или пять с минусом во всех семестрах, − поделился парень, − за исключением последнего. Но это не по моей вине случилось. Тяжёлый период был.

− И всё же Банни запрещено видеться с лицами мужского пола, когда в доме никого нет.

− Какое унижение! − воскликнула девушка.

− Да уж, не повезло тебе. Продолжайте, я буду неподалёку, − на этом Кейт вышла из комнаты. Краем уха она услышала тихий комментарий Банни:

− Уно стерво.

− УнА стерВА, − поправил Эдвард наставительным тоном.

Оба покатились со смеху.

Банни совсем не была тем милым существом, каким её считали другие.

Кейт всё никак не могла понять, как Банни вообще появилась на свет. Их мать − хрупкая фарфоровая блондинка с золотыми волосами, сиявшими, как у Банни, глазами и бледно-розовой кожей − провела первые 14 лет жизни Кейт, проходя одну «оздоровительную программу» (так они назывались) за другой. Затем вдруг родилась Банни. Кейт с трудом представляла себе, что родители на каком-то этапе действительно решили, что так будет лучше. А может, ничего они и не решали. Может, то была вспышка неконтролируемой страсти − хотя такое было ещё сложнее представить. Как бы там ни было, вторая беременность Теа Баттисты то ли пробудила какой-то дефект в её сердце, то ли вызвала новый: она умерла, когда Банни не исполнилось и года. Никакой разницы привыкшая к её постоянному отсутствию Кейт не почувствовала. Банни же и вовсе не знала свою мать. Однако кое-какими деталями она до дрожи её напоминала. Эта манера степенно держать подбородок, к примеру; привычка обкусывать краешек указательного пальца самым милым образом... Казалось, она изучила родительницу ещё в зародышевом состоянии. Тётушка Тельма, сестра Теа, вечно причитала: «О Банни, детка, каждый раз когда вижу тебя, слёзы так и набегают на глаза. Как же ты похожа на свою бедную мать!»

Кейт, в свою очередь, мать ничем не напоминала. У неё была смуглая кожа и несуразное телосложение. Если бы она принялась кусать себе ногти, выглядело бы это нелепо; милой её никогда не называли.

«Уна стерва» − подходящее определение для Кейт.