Vinegar Girl


from 'Vinegar Girl' Tyler, Anne.


Еще с порога она отчетливо услышала мужской голос.


- Банни! – позвала Кейт тоном строже некуда.


- Мы здесь! – нараспев откликнулась та.


Бросив куртку на сиденье в прихожей, Кейт вошла в гостиную. Сестра сидела на диване – лицом сама невинность, золотистые волосы завиваются пышным облаком, с плеча спадает не по погоде легкая кофточка – бок о бок с соседским парнем.


Неожиданный поворот. Эдвард Минц был старше Банни на несколько лет, имел нездоровый вид и плешивую белесую бородку полумесяцем, которая лично ей напоминала лишайник. Он распрощался со школой два года назад, но в колледж так и не поехал. Его мать объясняла это «японской болезнью». На вопрос Кейт, что это за болезнь такая, миссис Минц ответила: «Это недуг, при котором молодые люди запираются у себя в комнате и наотрез отказываются делать следующий шаг на жизненном пути». Вот только добровольное заточение Эдварда протекало не в собственной комнате, а на застекленной веранде. Окна столовой семейства Баттиста располагались как раз напротив, и оттуда можно было наблюдать, как он дни напролет просиживает в шезлонге, обхватив руками колени и затягиваясь подозрительно короткими сигаретами.


Ладно, зато бурный роман им не грозит: Банни неровно дышала только к спортсменам-футболистам. Но правило есть правило, поэтому Кейт произнесла:


- Банни, ты же знаешь: никаких развлечений, когда ты дома одна.


- Каких еще развлечений! – вскричала Банни, вытаращив на нее изумленные глаза. Она подняла с колен раскрытый блокнот на пружине: - У меня вообще-то урок испанского!


- Вот как?


- Я же спрашивала разрешения у папы, ты что, забыла? Сеньора Макджилликадди сказала, мне нужен репетитор, ну я и спросила у папы, а он такой: да, хорошо?


- Да, только… - начала было Кейт.
Только он явно не имел в виду малолетнего соседа-укурка. Из тактичности придержав язык, Кейт вместо этого повернулась к Эдварду и спросила:


- Ты свободно говоришь по-испански, Эдвард?


- Да, мэм, у меня в школе было целых пять семестров. – Кейт не поняла, назвал ли он ее «мэм», чтобы позлить, или безо всякой задней мысли. Так или иначе, это действовало на нервы: не настолько она была старой. – Иногда я даже думаю на испанском.


На этих словах Банни хихикнула. Хихикала Банни по поводу и без.


- Я у него уже столько всему научилась?


У Банни была еще одна раздражающая привычка говорить так, что утвердительные предложения превращались в вопросительные. Иногда, чтобы порадовать себя и поддеть сестру, Кейт делала вид, что и в самом деле принимает их за вопросы:


- Мне это неизвестно, очевидно потому, что меня здесь не было.


- Что? – подал голос Эдвард.


- Не обращай внимания? - посоветовала ему Банни.


- По испанскому у меня в каждом семестре выходило пять, как минимум пять с минусом, - заметил Эдвард, - кроме последнего класса, но я в этом не виноват. Просто в жизни наступила черная полоса.


- Это дела не меняет. Банни запрещено приглашать мальчиков, когда она дома одна.


- Ты меня позоришь! - возмутилась сестра.


- Бедная ты, несчастная! Продолжайте, я буду поблизости.


С этими словами Кейт вышла из комнаты. От нее не ускользнуло, как Банни буркнула ей в спину:


- Ун стервозо.


- У-на стерво-за, - учительским голосом поправил Эдвард, и оба сдавленно загоготали.


Банни была далеко не ангелом, каким представлялась многим.


Для Кейт оставалось полнейшей загадкой, зачем вообще Банни появилась на свет. Их мать – белокурая тихоня с кукольной внешностью и карикатурно огромными глазами точь-в-точь как у Банни – отличалась хрупкой конституцией и без передышки восстанавливала силы в так называемых «домах отдыха». Не успевал ее след простыть в одном заведении, как она уже заселялась в другое, и так продолжалось пока Кейт не исполнилось четырнадцать. А потом совершенно неожиданно родилась Банни. О чем думали ее родители, когда решились на этот шаг, представить было сложно. Может, они вообще ни о чем не думали, потому что их захлестнула безумная страсть, но такое представить было еще сложнее. Как бы то ни было, вторая беременность выявила скрытый порок в сердце Теа Батиста, а вероятно, сама беременность и вызвала этот порок, и бедняга скончалась еще до того, как Банни успела встретить свой первый день рождения. Вечное отсутствие матери было настолько привычным, что Кейт даже не почувствовала разницы, а сестра так и вовсе ничего не помнила. Хотя некоторые жесты Банни, например, скромно полуопущенная голова, или привычка мило покусывать кончик пальца, придавали ей жутковатое сходство с покойной, словно она считывала поведение их родительницы прямо в утробе. Тетя Тельма, родная сестра Теа, вечно причитала: «Честное слово, Банни, как вижу тебя, так слезы на глаза наворачиваются! Ты просто вылитая мать, земля ей пухом!»


Кейт же, наоборот, уродилась совсем не в мать. Она была смуглой, упитанной и неуклюжей. С пальцем во рту она смотрелась бы дура дурой, и никто в жизни не называл ее «милой».


Кейт была самая натуральная «уна стервоза».