Едва переступив порог, она тут же услышала отчетливый мужской голос.

− Банни, − крикнула она как можно строже.

− Я тут, − отозвалась Банни.

Кейт бросила куртку на скамейку в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване: пышные золотые локоны, личико – сама невинность, блузка с открытыми плечами, одетая явно не по сезону. А рядом с ней пристроился Минц, парень из соседнего дома.

Это придавало делу совсем другой оборот. Эдвард Минц, хилый молодой человек с жиденькой русой бородкой, напоминавшей Кейт лишайник, был на несколько лет старше Банни. Он закончил школу два года назад, но в университет так и не поступил. Его мать утверждала, будто его одолела «та самая японская болезнь». «Что это за болезнь?» − спросила Кейт, и миссис Минц ответила: «Когда молодые люди закрываются у себя в комнатах, отстраняясь от собственной жизни». Однако Эдвард облюбовал вовсе не свою комнату, а застекленную террасу, выходившую на окна столовой Баттиста. Именно там он днями напролет просиживал в шезлонге, обхватив колени и покуривая подозрительные тонкие сигареты.

Ну ладно, по крайней мере, романа можно не опасаться. (Банни питала слабость к футболистам.) Тем не менее правила есть правила, и Кейт произнесла:

− Банни, ты же знаешь, что тебе запрещено принимать гостей, когда ты одна дома.

− Принимать гостей! – воскликнула Банни, недоуменно вытаращив глаза. Она показала открытую тетрадь, лежавшую у нее на коленях.

− Я занимаюсь испанским.

− Правда?

− Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора Маглликадди говорила, что мне нужен репетитор? Тогда я спросила у папы, и он согласился?

− Да, но… − начала Кейт.

Все так, но вряд ли он имел в виду соседского парня-любителя травки. Однако Кейт промолчала. (Дипломатия.) Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

− Вы хорошо говорите по-испански, Эдвард?

− Да, мэм, я изучал его пять семестров, − ответил он. Она не знала, считать «мэм» дерзостью или обычным проявлением вежливости. В любом случае, это звучало неуместно. Она еще не в том возрасте.

− Иногда я даже думаю на испанском.

Услышав это, Банни хихикнула. Она хихикала над всем подряд.

− Он уже так многому меня научил?

У нее была еще одна дурацкая привычка – произносить обычные предложения с вопросительной интонацией. Кейт, любившая ее поддразнивать, делая вид, будто отвечает на поставленный вопрос, заметила:

− Откуда я могу знать, ведь меня здесь с вами не было.

Эдвард переспросил:

− Что?

Банни ответила:

− Просто не обращай внимания?

− Каждый семестр я получал по испанскому только пятерки или пятерки с минусом, − отметил Эдвард, − если не считать последнего года, но тут я не виноват. У меня был стресс.

− Понятно, − сказала Кейт, − но Банни все равно не разрешается принимать гостей мужского пола, когда никого нет дома.

− Как унизительно! – воскликнула Банни.

− Вот уж не повезло. Продолжайте. Если что, я тут, − ответила Кейт и вышла.

Уходя, она расслышала приглушенный голос Банни:

− Un curva.

− Una curva, − учительским тоном поправил Эдвард.

Они затряслись, пытаясь сдержать смех.

Банни вовсе не такая милашка, как думают остальные.

Кейт никогда до конца не понимала, как так получилось, что Банни вообще появилась на свет. Их мать – болезненная блондинка с волосами нежного розово-золотистого оттенка и глазами, окаймленными длинными лучами ресниц, как у Банни – до самого четырнадцатилетия Кейт проездила по «домам отдыха», как они их называли. А потом вдруг родилась Банни. Кейт недоумевала, как такое могло прийти им в голову. Вероятно, они даже не задумывались, и во всем виновата легкомысленная страсть. Однако в это верилось еще меньше. Как бы там ни было, но во время второй беременности у Теи Баттиста обнаружился порок сердца, а может, сама беременность и стала его причиной, и она умерла, не дожив до первого дня рождения Банни. Кейт почти не заметила перемены, ведь она уже свыклась с отсутствием матери. А Банни ее совсем не помнила, хотя некоторые жесты были у них поразительно похожи, к примеру, привычка скромно поджимать подбородок или изящно покусывать кончик указательного пальца. Казалось, она изучила мать, находясь в утробе. Их тетя Тельма, сестра Теи, все время повторяла: «Ах, Банни, клянусь, я готова разрыдаться, когда вижу тебя. Ты просто копия своей бедняжки матери!»

Кейт, наоборот, не имела с матерью ничего общего. Она была смуглокожей, ширококостной и угловатой. Покусывая палец, она выглядела бы нелепо, и никто никогда не называл ее милашкой.

Кейт была una curva.