Едва переступив порог дома, Кейт отчетливо расслышала мужской голос.

– Банни! – позвала она как можно строже.
– Здесь! – откликнулась та.

Кейт бросила куртку на скамью в прихожей и вышла в гостиную. Там, на диване, сидела ее златовласая сестренка – сама невинность с воздушными кудряшками и в столь же воздушной (чересчур для такой погоды) открытой кофточке; рядом – соседский мальчик из семьи Минц.

Ну, приехали. Эдвард Минц, невзрачный парень с лишайником на лице (именно так виделась Кейт его тошнотворная жидкая бородка), был старше Банни на несколько лет. Он окончил школу еще позапрошлым летом, но в колледж так и не поступил. Причиной тому, по словам его матери, была «та японской болезнь». Когда Кейт поинтересовалась, что это такое, миссис Минц ответила: «Это когда молодые люди запираются у себя в комнатах и отказываются нормально жить». Только Эдвард заперся не у себя в комнате, а на застекленной веранде, обращенной к окнам столовой дома Баттиста. Там он сутками напролет торчал на кушетке, обхватив руками колени, и курил подозрительно маленькие сигареты.

Одно успокаивало – такого ухажера Банни к себе не подпустит (ее слабостью были спортсмены). Но правило есть правило, и Кейт его озвучила:

– Банни, тебе ведь запрещено принимать гостей, когда ты тут одна.
– Гостей?! – воскликнула Банни, изумленно округлив глаза, и подняла раскрытый у нее на коленях блокнот. – Вообще-то я занимаюсь испанским!
– Да ты что?
– Я спрашивала папу, помнишь? Сеньора МакГилликадди говорила, что мне нужен репетитор? Я спросила папу, и он разрешил?
– Да, но… – начала было Кейт.
«…но он же не думал, что им будет соседский укурыш!» – воскликнула она про себя, но дипломатично промолчала и обратилась к Эдварду:
– Эдвард, а вы по-испански очень хорошо говорите?
– Да, мэм. Я изучал его пять семестров, – ответил он.

Кейт не поняла, паясничает он или нет, говоря «мэм», но в любом случае это ее задело – она еще не настолько стара.

– Бывает, я и думаю на испанском, – продолжил Эдвард.

Банни хихикнула. У нее все вызывало смешки. «Он меня уже многому научил?» – пропела она.

Произносить утвердительные фразы с вопросительной интонацией было еще одной ее дурацкой привычкой. Кейт любила поиздеваться над Банни, серьезно отвечая на эти «вопросы». Так и сейчас:

– Откуда мне знать? Меня же тут с вами не было.

Эдвард не понял: «Что, простите?» Банни ему объяснила: «Не обращай на нее внимания?»

– У меня было «пять» или «пять с минусом» по всем семестрам, кроме последнего, – продолжал Эдвард. – Но это не моя вина. Я переживал стресс.
– Понимаю, но, видишь ли, Банни запрещено приглашать домой лиц мужского пола, когда здесь никого нет, – объяснила ему Кейт.
– Блин, ну это издевательство! – заныла Банни.
– Что поделать, – пожала плечами Кейт. – Продолжайте. Я буду дома.

Выходя из гостиной, Кейт услышала за спиной шипение Банни: «Ун битчо». «Уна битч-А», – назидательно поправил ее Эдвард.

И оба отрывисто хихикнули.

Банни была вовсе не милашкой, как всем казалось.

Кейт недоумевала, почему вообще на свете существует эта девочка. Их слабая и кроткая мать – с золотисто-розовыми волосами и кукольными, как у Банни, глазками – четырнадцать лет с рождения Кейт кочевала из одного дома "с желтыми стенами" в другой. А потом вдруг родилась Банни. У Кейт в голове не укладывалось, как родители решились в такой ситуации на второго ребенка. Бывает, конечно, дело решает безудержная страсть, но здесь был явно не тот случай. Как бы там ни было, во время второй беременности у Тии Баттисты обнаружился (а может и появился) порок сердца, от которого она и умерла, прежде, чем Банни исполнился год. Это событие мало что изменило в жизни Кейт, для которой и так не существовало матери. Младшая и вовсе ее не помнила и, несмотря на это, до невозможности точно переняла некоторые ее манеры – например, так же благопристойно опускала подбородок и так же изящно покусывала кончик указательного пальца. Она будто изучала мать из утробы. Сестра Тии, тетя Тельма, постоянно повторяла: «Боже мой, Банни, как с тебя не плакать? Ты же вылитая мама!»

А Кейт – смуглая, нескладная и с широкой костью – на мать не походила ни капли. Стань она покусывать "пальчик", никто бы не нашел это изящным, и никто никогда не называл ее милашкой.

«Уна битча» – вот это про Кейт.