Едва переступив порог дома, она услышала явный мужской голос.

˗ Банни! ˗ позвала она как можно строже.

˗ Я здесь! ˗ отозвалась Банни.

Кейт бросила куртку на скамейку в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване: золотистые кудряшки, невинное личико, блузка с открытыми плечами - совсем не по сезону; а рядом с ней ˗ соседский парень из семьи Минцев.

Это было что-то новое. Эдвард Минц был на пару лет старше, болезненного вида молодой человек с клочковатой светло-русой бороденкой, напоминавшей Кейт лишайник. Он закончил школу в позапрошлом июне, но в колледж поступить не смог. Его мать утверждала, что у него "этот японский синдром". "Что это за синдром?" ˗ как-то спросила Кейт, и миссис Минц ответила: "Это когда молодые люди запираются у себя в спальнях и отказываются жить своей жизнью". Правда, Эдвард, казалось, был скорее привязан не к своей спальне, а к застекленной веранде, которая выходила к окнам гостиной семьи Батиста. Изо дня в день можно было видеть, как он сидит там в шезлонге, обхватив колени и покуривая подозрительно тонкие сигаретки.

Ну что ж, по крайней мере, роман здесь не грозит. (Слабостью Банни были бейсболисты). Но правила есть правила, и Кейт сказала:

˗ Банни, ты ведь знаешь ˗ никаких развлечений, пока ты одна дома.

˗ Какие еще развлечения! ˗ воскликнула Банни, делая очень круглые и озадаченные глаза. Она подняла блокнот на спирали, который лежал открытым у нее на коленях. ˗ У меня тут урок испанского!

˗ Неужели?

˗ Я просила папу, помнишь? Сеньора Макгилликади говорила, что мне нужен репетитор? Я спросила папу, и он согласился?

˗ Да, но... ˗ начала Кейт.

Да, но он определенно не имел в виду соседа-укурка. Но Кейт этого не сказала. (Дипломатия). Вместо этого, она повернулась к Эдварду и спросила:

˗ А ты так хорошо знаешь испанский, Эдвард?

˗ Да, мэм, я занимался пять семестров, ˗ сказал он. Кейт не поняла, сказал ли он "мэм" серьезно или с издевкой. В любом случае, это раздражало: она ешё не такая старая.

Он произнес:

˗ Иногда я даже думаю на испанском.

В ответ на это Банни хихикнула. Она хихикала по любому поводу.

˗ Он уже многому меня научил? ˗ сказала она.

Еще одна выводящая из себя привычка Банни: она произносила утвердительные предложения с вопросительной интонацией. Кейт нравилось поддевать ее, притворяясь, что она всерьез принимает эти фразы за вопросы, поэтому она сказала:

˗ Ну откуда же мне знать, я ведь при этом не присутствовала.

˗ Чего? ˗ переспросил Эдвард.

˗ Просто не обращай внимания? ˗ ответила Банни.

˗ Я получал А или А с минусом по испанскому за каждый семестр, ˗ сказал Эдвард, ˗ кроме последнего, но это вышло не по моей вине. У меня тогда был непростой период.

˗ В любом случае, ˗ произнесла Кейт, ˗ Банни запрещено принимать гостей мужского пола, когда она одна дома.

˗ О! Это унизительно! ˗ воскликнула Банни.

˗ Что поделать! Продолжайте заниматься; я буду неподалеку, ˗ произнесла в ответ Кейт.

Она услышала, как Банни за ее спиной пробормотала:

˗ Эль суко.

˗ Ла сука, ˗ поправил ее Эдвард наставническим тоном. Оба прыснули, давясь от смеха.

Банни вовсе не была такой милой, какой считали ее другие.

Кейт никогда по-настоящему не понимала, почему Банни вообще появилась на свет. Их мать ˗ хрупкая, тихая, с золотистыми волосами и такими же как у Банни лучистыми глазами; первые четырнадцать лет жизни Кейт она провела, кочуя по всяческим так называемым "зонам отдыха". И вдруг родилась Банни. Кейт с трудом могла представить, как ее родители могли до такого додуматься. А может они и не думали вовсе, и это было последствием внезапной вспышки страсти. Но такое представить было еще сложнее. Так или иначе, вторая беременность выявила какой-то недуг в сердце Теи Батиста, а может быть стала его причиной, и она скончалась еще до первого дня рождения Банни. Для Кейт едва ли что-то изменилось: за свою жизнь она привыкла к постоянному отсутствию матери. А Банни ее вообще не помнила, хотя некоторые ее черты были невероятно похожи на мамины, к примеру, маленький подбородок или трогательная привычка покусывать кончик указательного пальца. Казалось, она изучила манеры матери изнутри ее утробы. Их тетя Тельма, сестра Теи, всегда говорила: "Банни, ей-богу, при виде тебя у меня слезы на глаза наворачиваются: ты просто копия своей бедной мамы!".

Кейт, напротив, на мать была совсем не похожа: со смуглой кожей, ширококостная, неуклюжая. Она бы смотрелась нелепо, вздумай она грызть пальцы, и никто никогда не называл ее милой.

Кейт была "ла сука".