Не успела Кейт переступить порог дома, как отчетливо уловила мужской голос.

- Банни! – крикнула она со всей строгостью, на которую только была способна.

- Да здесь я, - отозвалась Банни.

Бросив куртку на банкетку в прихожей, Кейт влетела в гостиную. Банни - вся в игривых золотых кудряшках и с ангельским выражением на лице - сидела на диване. Она была одета в не по сезону легкую кофточку с открытыми плечами. Рядом сидел Эдвард, соседский парень.

Этого еще не хватало! Эдвард Минц – болезненного вида юноша - был на несколько лет старше Банни. Его светлые бакенбарды, жидкие и клочковатые, выглядели так, будто лицо поросло лишайником. Эдвард кончил школу еще два года назад, но дальше учиться не стал. «Виной всему - проклятая «японская болезнь», - объяснила тогда его мать. «А что это?» - поинтересовалась Кейт. «Это когда подросток вбивает себе в голову, что дальше жить – нет смысла, и не хочет выходить из своей комнаты», - ответила миссис Минц. Судя по всему, местом заточения Эдварду служила застекленная веранда дома, как раз напротив окон Баттистов. Из столовой можно было наблюдать, как он целыми днями сидит на кушетке, обхватив колени руками, или курит подозрительно мелкие сигареты.

У Кейт отлегло от сердца. По крайней мере, как ухажер Эдвард безобиден: Банни питала слабость к парням спортивного телосложения.

- Банни, мы же договорились: когда ты дома одна - никаких приятелей! – возмущенно сказала Кейт, чтобы расставить все точки над «и».


- А где ты видишь приятелей? – спросила Банни, недоуменно округлив глаза и демонстрируя Кейт лежащий на коленях открытый блокнот. – Эдвард занимается со мной испанским!

- Испанским?

- Помнишь, я говорила папе, что сеньора Мак-Гилликадди рекомендовала мне нанять репетитора. Папа разрешил.

- Да, но… - Кейт осеклась. Не могла же она сказать, что отцу и в голову не пришло, что это будет соседский шалопай. Кейт повернулась к Эдварду:

- Эдвард, вы в самом деле хорошо говорите по-испански?

- Да, мадам. Я изучал его два с половиной года.

Это «мадам» больно резануло слух. Бахвальство? Или знак уважения? Как бы то ни было, Кейт считала, что для такого обращения она еще слишком молода.

- Иногда я даже думаю по-испански, - сказал Эдвард.

Его слова вызвали у Банни смешок. Она вообще часто хихикала, по поводу и без.

- Эдвард уже многому меня научил? – вопросительно произнесла Банни. Эта дурацкая привычка переиначивать обычную фразу в вопрос ужасно бесила Кейт. И чтобы позлить сестру, Кейт зачастую делала вид, что и в самом деле считает нужным ответить.

- Откуда я знаю. Меня же здесь не было, - прикинулась она.

- Что? – не понял Эдвард.

- Да Кейт шутит?– объяснила ему Банни в своей манере.

- У меня всегда были пятерки по испанскому, - продолжил Эдвард, - кроме последнего класса. Да и то, виной всему – стресс.

- Ладно, - сказала Кейт. – Только одно условие: мы запрещаем Банни приглашать парней, когда дома нет никого кроме нее.

- Но это же унизительно! – заверещала Банни.

- Се ля ви! – вздохнула Кейт. – Продолжайте заниматься. Я рядом, если что, - и вышла из комнаты.

- Un bitcho, - пробормотала Банни ей вслед.

- Unа bitch-AH, - поправил Эдвард.

Они прыснули со смеху.

В жизни Банни вовсе не была таким уж ангелочком, каким казалась.

Для Кейт так и осталось загадкой, как Банни вообще умудрилась появиться на свет. Их мать – ослабленная, хрупкая блондинка с розово-золотистым отливом волос и лучистыми, как и у Банни, глазами-звездочками – с самого рождения Кейт моталась по так называемым «учреждениям для отдыха». А когда Кейт стукнуло четырнадцать, внезапно случилась Банни. Кейт даже представить не могла, как родители пошли на это. Скорей всего, они и сами не ожидали: не сдержались в порыве безумной страсти. Хотя предположить такое было еще труднее. Как бы там ни было, во время второй беременности у Теи Баттисты выявили болезнь сердца, а может, сама беременность привела к этой болезни - Тея умерла, когда Банни не было еще и года. Для Кейт, привыкшей к постоянному отсутствию матери, ничего особо не изменилось. Банни матери вообще не помнила, хотя порой была ее копией. К примеру, как и Тея, она застенчиво морщила подбородок или так же трогательно покусывала кончик указательного пальца. Казалось, что этому она научилась еще в утробе. Тельма, сестра матери, всегда говорила: «Банни, бог свидетель, смотрю на тебя – и слезы наворачиваются. Вылитая мать!»

Кейт ни капельки не походила на мать. Она была смуглой, костистой и неуклюжей. Трудно было представить себе зрелище нелепее, чем покусывающая палец Кейт. Ни разу в жизни никто не назвал ее хорошенькой.

Кейт была unа bitcha.