Едва переступив порог, она отчетливо услышала мужской голос.

- Банни! - позвала очень строго.

- Я здесь! - крикнула Банни.

Кейт бросила куртку на банкетку в прихожей и прошла в гостиную. На диване, с самым невинным выражением на личике, в облаке золотых кудряшек и в легкой не по сезону блузке с открытыми плечами, сидела Банни, а рядом с ней – соседский парень по фамилии Минц. Это было что-то новенькое.

Эдвард Минц, болезненного вида молодой человек со светлой бородкой, напоминавшей Кейт лесной лишайник, был на несколько лет старше Банни. Вот уже два года, как он окончил среднюю школу, но в колледж поступать не поехал; мама его утверждала, что причина в "известной японской болезни". "А что за болезнь?" - спросила тогда Кейт, и миссис Минц пояснила: "Это когда молодые люди закрываются у себя в комнате и не хотят больше жить". Эдвард же, казалось, был привязан не к своей комнате, а к застекленной террасе, которая окнами выходила как раз на столовую семьи Баттиста. Оттуда было видно, как он день за днем сидит в шезлонге, обхватив колени, и курит какие-то подозрительно короткие сигареты.

Ладно, по крайней мере, влюбленность ей не грозит. (Слабостью Банни были мальчики, похожие на футболистов). Тем не менее, правило есть правило, и Кейт напомнила:

- Банни, ты же знаешь, что, когда ты дома одна, - никаких гостей.

- Ничего себе гости! - воскликнула Банни, вытаращив глаза и изобразив удивление.

Она схватила открытый блокнот, лежавший на коленях, и потрясла им в воздухе:

- У меня урок испанского!

- Да?

- Помнишь, я просила папу? Сеньора Макгилликудди сказала, что мне нужен репетитор? И я попросила папу, а он сказал хорошо?

- Да, но … - начала Кейт.

Да, но он наверняка не имел в виду соседского мальчишку-наркомана. Нет, Кейт промолчала, чтобы не обидеть. Вместо этого повернулась и спросила:

- Ты настолько хорошо говоришь по-испански, Эдвард?

- О, мадам, очень хорошо - язык нам преподавали два с половиной года.

Кейт не поняла, было ли это "мадам" следствием наглости или проявлением уважения. В любом случае не очень приятно: она ведь не настолько стара.

- Иногда я даже думаю на испанском,- продолжал он, и Банни хихикнула.

Смеялась Банни по любому поводу.

- Он многому меня научил? - сказала она.

Еще одна ее привычка, которая бесила, - произносить утвердительные предложения с вопросительной интонацией. Чтобы ее подразнить, Кейт с удовольствием делала вид, что слышит именно вопросы, поэтому сказала:

- Откуда ж я знаю – меня не было дома.

- Что? - спросил Эдвард.

- Да ладно, не обращай внимания? - ответила Банни.

- Я учился практически на "отлично", - рассказывал Эдвард, - только в выпускном классе немного съехал, да и то не по своей вине. Все из-за стресса.

- Ладно,- сказала Кейт,- и все-таки Банни не разрешается приглашать в гости молодых людей, когда дома никого нет.

- Да это просто издевательство! – вскричала Банни.

- Ну, не преувеличивай, - ответила Кейт. - Занимайтесь, я поблизости, - и вышла.

Позади она услышала, как Банни бормочет "un bitcho", а Эдвард поправил учительским тоном "una bitch-AH". Оба так и прыснули со смеху.

Банни и близко не была столь милой, как думали о ней другие.

Кейт никогда не могла понять, почему Банни вообще появилась на свет. Их мать, хрупкая золотистая блондинка с такими же, как у Банни, мультяшными глазами, широко распахнутыми и слегка наивными, первые четырнадцать лет жизни Кейт моталась
по лечебницам, или, как их называли "душевным заведениям". Затем внезапно родилась Банни. Кейт трудно было даже вообразить, как такая идея могла прийти в голову ее родителям. Может быть, она и не приходила, может быть, это был результат беспечной страсти, что тем более не укладывалось в голове Кейт. Так или иначе, во время второй беременности у Теи Баттиста вдруг возникли какие-то проблемы с сердцем. Возможно, именно беременность стала их причиной, и Тея умерла еще до того, как Банни исполнился год. Что касается Кейт, не слишком-то мир ее изменился - ведь с отсутствием матери она была знакома больше чем с ней самой. А Банни совсем не помнила их мать, но при этом поразительно ее напоминала и небольшим вторым подбородком, и своей привычкой искусывать кончик указательного пальца, словно еще в чреве ее изучила. Тетя Тельма, сестра Теи, всегда приговаривала: "Ах, Банни, клянусь: как вижу тебя, так слезы на глазах – до чего ты похожа на свою бедняжку-мать".

Кейт же была полной их противоположностью: смуглая, тучная, нескладная. И грызи она палец, совсем выглядела бы несуразно. Никто никогда не называл ее милой.

Кейт была una bitcha.