Vinegar Gir

Едва переступив порог дома, она отчетливо услышала мужской голос.

– Банни, – позвала она своим самым суровым тоном.

– Я здесь! – отозвалась Банни.

Кейт бросила пиджак на банкетку, стоявшую в холле, и вошла в гостиную. Банни сидела на диване, являя собой невинное личико в обрамлении золотых локонов. Оделась она явно не по погоде: на ней была легкая блузочка с открытыми плечами. А рядом с ней сидел парень по фамилии Минтц, живущий по соседству.

Такого раньше не бывало. Эдвард Минтц был старше Банни на несколько лет. Вид он имел довольно болезненный, а его подбородок украшала жиденькая рыжеватая бородка, которая, как показалось Кейт, имела некоторое сходство с лишайником. Он закончил школу два года назад, но в колледж так и не пошел. Его мать заявила, что он подхватил «эту японскую болезнь».

– Что это за болезнь такая? – спросила однажды Кейт.

– Та самая, при которой молодые люди запираются в своих комнатах и отказываются вести нормальную жизнь, – ответила ей миссис Минтц.

Однако, казалось, что Эдвард был заперт не в своей комнате, а на застекленной веранде, которая выходила на окно столовой в доме Баттиста. Дни и ночи напролет он просиживал на этой самой веранде в шезлонге, обхватив колени руками, и покуривал подозрительно короткие сигаретки.

Что ж, по крайней мере, романтика здесь не замешана. (Слабостью Банни были футболисты.) Но правило есть правило, а потому Кейт сказала:

– Банни, ты не можешь принимать гостей, когда ты одна дома.

– Гостей! - воскликнула Банни, в недоумении округлив глаза. Она показала на блокнот, лежавший открытым у нее на коленях. – Мы занимаемся испанским!

– Неужели?

– Я говорила об этом с папой, помнишь? Сеньора Макгилликади сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила папу, и он сказал, хорошо?

– Да, но... – начала было Кейт.

Да, но он явно не имел в виду соседского любителя покурить травку. Однако, Кейт не произнесла этого вслух. (Тактичность.) Вместо этого, она повернулась к Эдварду и спросила:

– Ты хорошо говоришь по-испански, Эдвард?

– Да, мэм, я изучал его два с половиной года, – ответил он. Кейт не поняла, было ли это "мэм" издевкой или же он говорил серьезно. Как бы там ни было, ее это покоробило, она ведь еще не в том возрасте. – Иногда я даже думаю на испанском, – добавил Эдвард.

Банни хихикнула. Она все время хихикала.

– Он уже многому меня научил? – сказала она.

У Банни была еще одна раздражающая привычка: ее утверждения звучали как вопросы. Кейт нравилось подкалывать ее, делая вид, будто она думала, что Банни действительно задавала вопрос. Поэтому она сказала:

– Откуда же мне знать, меня ведь здесь не было.

– Что? – переспросил Эдвард.

– Просто игнорируй ее? – ответила ему Банни.

– Я получал пять или пять с минусом по испанскому каждый семестр, – продолжил Эдвард. – Кроме выпускного класса, но тут я не виноват. У меня тогда был стресс.

– И тем не менее, – сказала Кейт – Банни запрещено приглашать в гости мальчиков, когда она одна дома.

– Да это просто издевательство! – завопила Банни.

– Бедняжка, – ответила Кейт. – Продолжайте, я буду поблизости. И она вышла из комнаты.

У себя за спиной она услышала шепот Банни:

– Un bitcho.

– Una bitch-AH*, – поправил ее Эдвард назидательным тоном.

---- сноска ----
* un bitcho, una bitchah (искаженное от исп. una bicha) – змея. Банни неверно употребляет род существительного.
------------

И оба тихонько захихикали.

Банни была далеко не такой милой, какой казалась окружающим.

Кейт так и не поняла толком, почему Банни вообще появилась на свет. Их мать была хрупкой, тихой женщиной с золотыми волосами, фарфоровой кожей и лучистыми глазами, которые Банни явно унаследовала от нее. Первые четырнадцать лет жизни Кейт она провела в различных «домах отдыха», как о них предпочитали говорить. А потом вдруг родилась Банни. Кейт было трудно представить, как ее родители вообще до этого додумались. А может, они и не думали вовсе, может они просто забылись, а в результате появилась Банни. Но как бы там ни было, вторая беременность выявила у Теи Баттиста некоторые проблемы с сердцем, а, может быть, послужила причиной этих проблем, и она скончалась еще до того, как Банни исполнился год. Для Кейт, которая привыкла к ее постояному отсутствию, вряд ли что-то изменилось. А Банни даже и не помнила маму, но, несмотря на это, она до ужаса точно повторяла некоторые ее движения - так же скромно опускала подбородок, например. А еще ей передалась привычка очень мило покусывать кончик указательного пальца. Как будто она изучала мать пока была в ее утробе. Их тетя Тельма, сестра Теи, все время повторяла:

– Ах, Банни, клянусь, я плачу всякий раз, когда вижу тебя. Ты просто копия вашей бедной мамы!

В Кейт же, напротив, не было ничего от матери. Кейт была смуглой, крупной и неловкой. Покусывая палец, она бы выглядела просто нелепо. И никому бы и в голову не пришло назвать ее милой.

Кейт была una bitcha.