Войдя в дом, она отчетливо услышала мужской голос.
— Банни, — позвала она строго.
— Я здесь, — откликнулась Банни.
Бросив куртку на скамью в прихожей, Кейт прошла в гостиную. Банни,
девчонка с пушистыми золотистыми локонами, сидела на диване в кофточке
с открытыми плечами, которую надела явно не по сезону. Парень Минц из
соседней квартиры сидел рядом.
Что-то новенькое. Эдвард Минц был старше Банни на несколько лет,
молодой человек болезненного вида с редкой светлой бородкой, которая
напоминала Кейт лишайник. Он окончил школу в прошлом июне, но не
поехал в колледж из-за мамы. Она утверждала, что он болен «какой-то
японской болезнью». «И что это за болезнь? — однажды спросила Кейт».
Мама ответила: «Болезнь, при которой подростки закрываются в комнатах и
не хотят дальше жить». Исключение лишь в том, что Эдвард запирается не в
комнате, а в застекленной веранде, выходящей на окна столовой Баттистов.
Можно увидеть, как он сидит там, на шезлонге, обхватив колени, и
покуривая удивительно маленькие сигареты.
Все хорошо: ни намека на отношения. (Банни нравятся футболисты). Тем не
менее, правило есть правило. Кейт крикнула:
— Банни, ты же знаешь, что тебе нельзя развлекаться, когда ты одна дома.
— Развлекаться! — закричала Банни, округлив глаза в недоумении. Она взяла
блокнот, который лежал открытым на коленях.
— У меня урок испанского!
— У тебя?
— Я спросила у папы, помнишь? Синьора Макджиликуди сказала, что мне
нужен репетитор. Я спросила папу, и он согласился».
— Да, но…
Да, но он, конечно же, не имел в виду какого-то наркомана из соседней
квартиры. Однако Кейт не сказала это. (Дипломатия). Вместо этого, она
повернулась к Эдварду и спросила:
— Ты свободно говоришь на испанском?
— Да, мадам, я учил испанский 5 семестров.
Она даже не знала «мадам» было сказано с насмешкой или серьезно. Во
всяком случае, ее это выбесило, она не так уж и стара. «Иногда я даже думаю
на испанском». Банни захихикала. Она смеялась над всеми его шутками. «Он
многому меня научил? — сказала Банни.
Ее дурацкой привычкой было ставить утверждения в вопросительные
предложения. Кейт любила подкалывать Банни тем, что она реально думала,
что это вопрос. Она сказала: «Откуда мне знать, меня не было дома рядом с
тобой».
— Что? — сказал Эдвард.
— Не отвечать ей? — спросила его Банни.
— Я получал либо пятерки, либо 5 с минусом по испанскому, — сказал
Эдвард. — За исключением первого семестра, да и то, не по моей вине. У
меня был стресс.
— Ну, хорошо, — сказала Кейт. — Ей нельзя приводить мальчиков, когда дома
никого нет.
— О! Это оскорбительно! — воскликнула Банни.
— Не повезло! — сказала Кейт. — Продолжайте, я буду рядом.
Кейт вышла.
За спиной Кейт услышала шепот Банни:
— Ун стерво!
— Уна стерва, — исправил Эдвард тоном учителя. Они засмеялись.
Банни не была такой милой, как другие думали о ней.
Кейт никогда не понимала, почему есть Банни. Их мать — хрупкая, тихая
женщина с волосами цвета розового золота и с такими же огромными
глазами, как и у Банни. Первые 14 лет жизни Кейт мать только заселялась и
выселялась из, так называемых, баз отдыха. После всего этого, родилась
Банни. Кейт не могла представить, как ее родителям пришла такая идея в
голову. А может, они совсем не думали, может это случилось в порыве
страсти. Но такой вариант было представить еще труднее. Во всяком случае,
во время второй беременности был обнаружен порок сердца, или может, сама
беременность послужила этому. Однако мама умерла до первого дня
рождения Банни. Для Кейт это было сильным потрясением, потому что она
знала этого человека всю свою жизнь. И Банни не была похожа на мать. Хотя
некоторые жесты Банни жутко напоминали ее — небольшая складка на
подбородке, или, например, ее привычка мило грызть указательный палец.
Это почти то же самое, если бы она изучала свою мать в утробе матери. Их
тетя Тельма, сестра Теи, всегда говорила: «О, зайка, когда я вижу тебя,я хочу
плакать. Ты так сильно напоминаешь свою мать».
Если говорить о Кейт то, она не была похожа на свою мать. Темнокожая и
неуклюжая. Выглядело бы глупо, если Кейт грызла бы ногти. Ее никто не
называл милой.
Кейт была сучкой.