Едва она зашла в дом, как отчетливо услышала мужской голос.
- Банни! - строго позвала она.
- Я здесь! - пропела та в ответ.
Кэйт бросила куртку в прихожей на банкетку и прошла в гостиную. Банни сидела на тахте, вся в золотых кудряшках, с очень невинным лицом, в блузке с полностью открытыми плечами, совсем не по погоде, а рядом Минц, сын соседей. Так, интересно. Этот Эдвард Минц был молодым человеком болезненного вида, на несколько лет старше Банни, с клочковатой пегой бороденкой, которая напоминала Кэйт лишайники. Он года два назад закончил школу, но так и не поступил в колледж. Его мать утверждала, что у него «та самая японская болезнь».
- Что это за болезнь? - как-то поинтересовалась Кэйт.
И миссис Минц пояснила:
- Это, когда молодые люди запираются у себя в спальне, и у них нет никаких сил жить дальше.
Правда, Эдвард, кажется, ограничил себя не спальней, а застекленной верандой. Кэйт из окна своей столовой часто видела его там. Он сидел дни напролет в шезлонге, обняв колени руками, и курил удивительно крошечные сигареты.
Ну, ладно. По крайней мере, романом здесь не пахнет. (Слабостью Банни были здоровяки с накаченной мускулатурой.) Но правило есть правило, поэтому Кэйт сказала:
- Банни, ты знаешь, недопустимо развлекаться, принимая гостей, когда ты дома одна.
- Развлекаться?! - Банни округлила глаза в недоумении. У неё на коленках лежала открытой тетрадь на пружинке. - У меня урок испанского!
- Да?
- Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила у папы, и он сказал «хорошо»?
- Да, но..., - начала Кэйт, « но папа определенно имел в виду не соседа-тупицу.»
Однако не сказала этого.(Воспитание.) Она только спросила:
- Эдвард, а ты действительно разбираешься в испанском?
- Да, мэм, я занимался пять семестров.
Она не поняла, было ли обращение «мэм» насмешкой или уважением. В любом случае, оно резануло слух: она ведь ненамного старше.
Эдвард добавил:
- Иногда я даже думаю на испанском.
Банни хихикнула. Её всё хиханьки да хаханьки.
- Он уже так многому меня научил? - Еще одна её отвратительная привычка: превращать утвердительные предложения в вопросы.
Кэйт нравилось поддразнивать её, притворяясь, будто она действительно услышала вопрос, поэтому ответила:
- Откуда я знаю, меня ведь не было дома с вами.
Эдвард воскликнул:
- Что?
- Проигнорируем её? - предложила ему Банни.
- У меня по испанскому были только отлично и отлично с минусом,- обиделся Эдвард, - за исключением последнего года, и то не по моей вине, это из-за стресса.
- Ладно, но Банни пока не разрешается принимать гостей мужского пола, когда она дома одна, - повторила Кэйт.
- Это унизительно! - крикнула Банни.
- Какая досада,- усмехнулась Кэйт. -Ладно, продолжайте. Я буду рядом.
И она вышла.
За спиной услышала шёпот Банни:
- Ун цербер.
- Уна цербер-А, - поправил её Эдвард поучающим тоном, и они дружно захихикали.
Банни и близко не была той милой, как думали о ней другие. Кэйт совершенно не понимала, зачем существует Банни. Их мать - хрупкая золотоволосая блондинка с нежно-розовой кожей, с таким же, как у Банни, лучистым взглядом, - проводила свою жизнь, как запомнилось Кэйт в первые её четырнадцать лет, в различных «зонах отдыха», как они это называли. Пока однажды не родилась Банни. Кэйт с трудом себе представляла, чтобы её родители оcознанно запланировали второго ребенка. А может и не планировали, может была та самая безумная страсть. Но это еще труднее представить. В любом случае, вторая беременность нанесла удар по здоровью Теа Батисты или, наоборот, выявила скрытый порок ее сердца; она умерла, не дожив и до первого дня рождения Банни. Что до Кэйт, то для неё ничего не поменялось: мать всегда отсутствовала в её жизни. А Банни никогда и не вспоминала, хотя некоторые её бессознательные жесты были такими же - например, чуть наклонять голову в нарочитом смущении или привычка изящно покусывать кончик указательного пальца. Она будто выучила эти повадки из утробы.
Их тётя Тельма, сестра Теа, всегда говорила: «Ах, Банни, право, когда я тебя вижу, я всегда плачу. Ты просто копия своей бедной мамочки.»
Кэйт, напротив, совершено не похожа на мать: смуглая, ширококостная, неуклюжая. Было бы нелепо: начни она грызть палец; и никто никогда не называл её милой.
Кэйт - _уна цербера_.