Vinegar Girl
from 'Vinegar Girl' Tyler, Anne.

Едва Кейт вошла в дом, как услышала отчетливый мужской голос.


— Банни! – позвала она сестру тоном, не предвещавшим ничего хорошего.


— Я здесь! – крикнула та в ответ.


Кейт швырнула куртку на банкетку в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване, младенчески невинное личико в ореоле золотых локонов и легкая не по сезону кофточка с открытыми плечами; рядом с ней расположился соседский парень по фамилии Минц.


Это что-то новенькое! Эдвард Минц был болезненного вида молодой человек на несколько лет старше Банни, с жидкой и светлой клочковатой бороденкой, своим видом напоминавшей лишай. Он окончил школу два лета назад, но в колледж так и не отправился. Его мать утверждала, что у него «японская болезнь». «Что это за болезнь?» — как-то поинтересовалась Кейт, и миссис Минц ответила так: «Это когда молодые люди запираются у себя комнате, махнув рукой на свою жизнь.» Только Эдвард пропадал не в своей комнате, а на застекленной веранде, на которую как раз открывался вид из окна столовой в доме Баттиста. Целыми днями можно было наблюдать, как он сидит там на шезлонге, обхватив колени руками и куря подозрительно тонкие сигареты.


Что ж, в этого хотя бы не влюбится. (Банни питала слабость к мужчинам атлетического телосложения.) Однако правила есть правила, поэтому Кейт сказала:


— Банни, ты же знаешь: ты не можешь принимать гостей, когда никого нет дома.


— Принимать гостей! – воскликнула Банни, изо всех сил округляя глаза и выражая ими крайнюю степень изумления. Она показала открытую тетрадь на пружине, лежавшую у нее на коленях. – Мы занимаемся испанским!


— Да ну?


— Я же просила отца, помнишь? Синьора МакГилликади сказала, что мне нужен репетитор? Я сказала об этом папе, и он согласился?


— Да, но…— начала Кейт.


Да, но он же не имел в виду какого-то наркомана с соседнего двора! Однако вслух Кейт этого не сказала. (Дипломатия!) Вместо этого она повернулась к юноше и спросила:


— Вы так хорошо владеете испанским языком, Эдвард?


— Да, мэм. Я изучал его пять семестров, — ответил он.


«Мэм»? Что это – он насмехается или говорит всерьез? В любом случае, это ее задело: не такая уж она старая.


— Я иногда даже думаю по-испански, — добавил он.


При этих словах Банни хихикнула. Она хихикала по любому поводу.


— Он уже так многому меня научил? — сказала она.


Это была еще одна из ее утомительных привычек – превращать повествовательные предложения в вопросительные. Кейт нравилось дразнить сестру, делая вид, что она действительно принимает их за вопросы, вот и сейчас она сказала:


— Откуда я знаю, меня же здесь не было.


— Что? – спросил Эдвард, а Банни ответила ему:


— Не обращай внимания?


— У меня по испанскому всегда были пятерки или пятерки с минусом, — заметил Эдвард. – Кроме последнего года, но тут уж я не виноват. Мне тогда приходилось несладко.


— Тем не менее, — сказала Кейт. – Банни запрещено принимать мужчин, когда она дома одна.


— О! Это так унизительно! – закричала Банни.


— Ничем не могу помочь, — отрезала Кейт. – Можете продолжать, я буду здесь неподалеку.


И она вышла из комнаты.


Кейт слышала, как у нее за спиной Банни глухо проворчала: «Ун паскудо».


— Уна паскуда, — поправил ее Эдвард нарочито серьезным голосом.


Они прыснули со смеху.


Банни совсем не была так мила, как думали о ней люди.


Кейт не вполне понимала, почему Банни вообще существовала на этом свете. Первые четырнадцать лет жизни Кейт их мать – хрупкая, неброская, золотисто-розовая блондинка с такими же, как у Банни, сияющими глазами — провела в различных «санаториях», так это называлось. Затем вдруг на свет появилась Банни. Кейт не могла себе даже представить, как ее родители решились на этот шаг. Хотя возможно, они и не решались ни на что; просто потеряли голову, вот и все. Правда, это представить было еще труднее. Как бы там ни было, но вторая беременность выявила какие-то проблемы с сердцем у Теа Баттиста, а, может, она вызвала их. Мать умерла, когда Банни не исполнилось и года. Для Кейт мало что изменилось, мать и так отсутствовала всю ее жизнь. Банни не помнила ее совсем, хотя некоторые жесты девочки были невероятно похожи на материнские: например, ее привычка скромно опускать подбородок или мило покусывать самый кончик указательного пальца. Словно она следила за мамой из утробы. Тетя Тельма, сестра Теа, всегда говорила: «О, Банни, клянусь, я не могу глядеть на тебя без слез, ты просто копия своей бедной матушки!»


Кейт же совсем не походила на мать. Она была смуглой, широкой в кости и неуклюжей. Если бы ей вздумалось грызть свой палец, это выглядело бы нелепо, и никто никогда не называл ее милой.


Кейт была «уна паскуда».