Едва она вошла в дом, как отчетливо услышала чей-то мужской голос.

– Банни! – окликнула она сурово.
- Я тут! - пропела Банни в ответ.


Кейт стянула с себя пиджак, швырнула его на банкетку в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване. От ее невинного лица в облаке золотистых кудряшек веяло непорочностью ангела, а ее земное происхождение выдавала лишь кокетливо приспущенная с одного плеча блузка, материал которой, однако, вызывал сомнения в его существовании. А рядом с ней – вот так поворот! - сидел сын соседей, Эдвард Минц.


Это был чахлого вида молодой человек несколькими годами старше Банни. Бледный цвет его лица дополняла «поэтическая» небритость, светлые клочковатые поросли которой каждый раз вызывали в воображении Кейт устойчивую ассоциацию с лишайником. Он окончил школу еще позапрошлым летом, но так и не поступил в колледж. Его мать считала, что он болен некой «японской болезнью».

- Что за болезнь такая? –спрашивала ее Кейт, на что миссис Минц отвечала:
- Та, при которой молодые люди становятся отшельниками, запираются в собственной спальне и отказываются как-либо устраивать свою дальнейшую жизнь.


Все было верно за исключением того, что Эдвард был так привязан вовсе не к своей спальне, а к застекленному крыльцу, где день за днем, обняв колени, он просиживал в шезлонге, покуривая подозрительно маленького размера сигаретки, как раз напротив окон столовой комнаты семьи Баттиста.


Ну, ладно, по крайней мере, можно не бояться, что Банни может им увлечься. (Банни питала слабость к мужчинам со спортивной фигурой). И все же, правило есть правило, и Кейт сказала для острастки:

- Банни, ты же знаешь, тебе не позволено развлекать гостей, когда ты дома одна.

- Что значит развлекать?! – воскликнула Банни, и глаза ее округлились от возмущения. Она схватила тетрадку на спирали, которая была раскрыта у нее на коленях. – Вообще-то, у меня урок испанского!

- Правда?

- Я попросила папу, помнишь? Ты помнишь, как señora* МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор? И потом я попросила папу, и он разрешил?

- Да, но…. – начала было возражать Кейт.

«Да, но он, конечно же, не предполагал в качестве репетитора какого-то пустоголового соседского мальчишку», - подумала Кейт, однако не стала говорить об этом вслух. (Дипломатия, куда уж без нее!) Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

- Так ты у нас, оказывается, знаток испанского, Эдвард?

- Да, мэм, я изучал его в течение пяти семестров, - ответил он. Кейт не могла понять, то ли счесть это его «мэм» наглой насмешкой, то ли следствием уважительной серьезности. В любом случае, слышать такое в свой адрес ей было досадно: она не была настолько старше него.
Тут он добавил:

- Иногда я даже думаю на испанском. При этих его словах Банни радостно хихикнула и сказала:

- Он уже так многому научил меня, правда?

Еще одна ужасная привычка Банни – превращать утвердительные предложения в вопросительные. Кейт нравилось поддевать ее, сделав вид, что это действительно были вопросы, нуждавшиеся в ответах, поэтому она резюмировала:

- Откуда мне знать, меня же с вами дома не было.

- Что? - сразу вспыхнул Эдвард.

- Просто не обращай внимания, - попыталась успокоить его Банни.

- Да у меня по испанскому в каждом семестре была пятерка или пять с минусом, - продолжал возмущаться Эдвард, - кроме последнего года, да и то не по моей вине, просто я тогда пережил сильный стресс.

- Ну, и все же, - продолжила Кейт, - Банни не разрешается принимать мужчин в гости, когда дома больше никого нет.

- О! Как это унизительно! – закричала Банни.

- Какая досада... Впрочем, продолжайте, я буду поблизости, - подытожила Кейт и вышла из комнаты.

Выходя она услышала краем уха у себя за спиной, как Банни прошипела что-то вроде «сучерро» на испанский манер.

- Не «сучеррО», а «сучеррА», - поправил ее Эдвард назидательным тоном,* – и они оба прыснули от смеха.

Банни вовсе не была такой такой милашкой, какой она казалась на первый взгляд.

Кейт никогда толком не понимала, зачем Банни вообще появилась на свет. Их мать была блондинкой хрупкого телосложения, с нежной розовой кожей, золотистыми волосами и – совсем как у Банни - сияющими, как звезды, глазами. Первые 14 лет жизни старшей дочери она провела в перемещениях между так называемыми «местами отдыха». Затем ни с того ни с сего родилась Банни. Кейт никак не могла представить, как подобное могло прийти в голову ее родителям. Возможно, ни о чем таком они и не думали, и, вероятно, это стало последствием бездумного порыва страсти. Однако этот вариант выглядел еще менее правдоподобным. Как бы то ни было, вторая беременность послужила причиной выявления у Теа Баттиста (так звали мать Кейт) проблем с сердцем, и она умерла, не дожив даже до первого дня Рождения Банни. В жизни Кейт это мало что изменило, так как с самого начала ее мать не принимала в ней никакого участия. А Банни так и вообще мать не помнила, хотя именно Банни сверхъестественным образом походила на нее и жестами, и мимикой. Например, манерой скромно прятать свой подбородок или очаровательно покусывать кончик указательного пальца. Все выглядело так, как будто она, еще будучи в утробе, изучала свою мать изнутри. Их тетя Тельма, родная сестра Теи, всегда говорила: «Ох, Банни, клянусь, я готова расплакаться, когда вижу тебя! Ты просто копия твоей бедной матушки!»


Что касается Кейт, она, напротив, ни капли не походила на мать. И представить ее, темноволосую, ширококостную и неуклюжую, кокетливо покусывающей пальчик, было бы смешно и нелепо. Никто и никогда не называл ее милашкой.


Кейт была той еще «сучеррой».




--------------------------------------------------
* Уважительная форма обращения к замужней женщине в испаноязычных странах. – Прим. переводчика.
** В испанском языке существительные мужского рода обычно имеют окончание «–о», а женского – «-а». – Прим. переводчика.