Энн Тайлер
Кислая (отрывок)
Едва войдя в дом, Кейт отчётливо услышала мужской голос.
– Банни, ¬– позвала она так строго, как только могла.
– Да тут я! – крикнула Банни.
Швырнув свою куртку на банкетку, Кейт направилась в гостиную. Банни сидела на диване: вся в золотистых кудряшках, с ангельски невинным личиком и в тоненькой не по сезону блузочке, которая едва прикрывала ей плечи. Рядом сидел соседский мальчишка Минц.
Это было что-то новенькое. Эдвард Минц, болезненного вида молодой человек на несколько лет старше Банни, закончил школу два года назад, но не смог поступить в колледж. Светлый пушок, местами пробивавшийся у него на подбородке, напоминал мох. Его мама говорила, что у него «эта японская болезнь».
– А что это за болезнь? – однажды спросила Кейт.
На что Миссис Минц ответила:
– Та самая, от которой молодёжь закрывается в спальне и не хочет жить дальше.
Правда, Эдвард предпочёл спальне застеклённую веранду – прямо напротив окна столовой семьи Баттиста, откуда они могли целыми днями наблюдать, как он сидит, поджав колени, на кушетке и курит подозрительно миниатюрные сигареты.
Ну и ладно. По крайней мере, это уж точно не любовная история (слабость Банни – футболисты). Однако порядок есть порядок, так что Кейт сказала:
– Банни, тебе нельзя принимать гостей, когда ты дома одна.
– Гостей?! – вскрикнула Банни, выпучив глаза. Она приподняла лежавший у неё на коленях блокнот на спирали. – У меня урок испанского!
– Да ты что?
– Помнишь, я просила папу? Сеньора МакДжилликади сказала, что мне нужен учитель? А я попросила папу, и он сказал ладно?
– Да, но… – начала Кейт.
Да, но он вряд ли имел в виду укуренного соседского придурка. Правда, Кейт этого не сказала (дипломатия), а просто повернулась к Эдварду и спросила:
– А что, Эдвард, ты так свободно говоришь по-испански?
– Да, мэм. Я изучал его пять семестров, – ответил он. Кейт не поняла, было ли это «мэм» всерьёз или с издёвкой. В любом случае, ей такое обращение не понравилось – не тот возраст.
– Иногда я даже думаю по-испански, – добавил Эдвард.
При этих словах Банни хихикнула. Она хихикала по любому поводу.
– Он уже столькому меня научил? – сказала она.
Переделывать утвердительные предложения в вопросы – ещё одна из её дурацких привычек. Чтобы подразнить сестру, Кейт частенько притворялась, что на самом деле приняла это за вопрос. Такая игра доставляла Кейт удовольствие, поэтому она ответила:
– Откуда бы мне знать? Я же не была тут с вами…
Эдвард не понял:
– Что-что?
А Банни ответила:
– Просто не обращай на неё внимания?
– Я каждый семестр сдавал испанский на «отлично» или почти «отлично». Кроме последнего года. Но я не виноват. Просто у меня был стресс.
– И всё-таки, – сказала Кейт,– Банни нельзя принимать посетителей мужского пола, когда она дома одна.
– Эй! Ты меня унижаешь! – закричала Банни.
– Ну что ж, – ответила Кейт. – Можете продолжать. Я здесь, рядом.
Она вышла и услышала, как Банни пробормотала у неё за спиной:
– Ун сучко.
– Уна суч-КА, – поправил Эдвард менторским тоном.
Послышались сдавленные смешки.
На самом деле, Банни была не такой милой, как о ней думали некоторые.
Можно даже сказать, что Кейт никогда толком не понимала, почему Банни существует. Их мама – хрупкая выцветшая блондинка с крашенными под розовое золото волосами и такими же пушистыми ресницами, как у Банни – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, отмечаясь во всевозможных «зонах отдыха», как их тогда называли. А потом вдруг родилась Банни. Кейт с трудом могла себе представить, как её родители на это решились. А может, они и не решались – может быть, это пример безрассудной любви. Но представить себе такое было ещё труднее. Как бы то ни было, вторая беременность помогла выявить какой-то дефект в сердце Теи Баттиста, а может, и стала его причиной. В общем, их мама умерла перед первым днём рождения Банни. Кейт почти не почувствовала её исчезновения, ведь мать ещё при жизни приучила её к своему отсутствию. А Банни её даже не помнила, хотя некоторые их движения были просто жутко похожи – например, привычка смущённо втягивать подбородок или изящно покусывать самый кончик указательного пальца. Как будто Банни ещё в утробе занималась изучением мамы. Их тётушка Тельма, сестра Теи, всегда говорила:
– О, Банни! Клянусь, глядя на тебя, мне хочется плакать. Ты же просто копия твоей бедной мамочки!
Кейт же, напротив, нисколько не походила на мать. Она была смуглой и широкой в кости, а к тому же и неуклюжей. Если бы она стала покусывать палец, это выглядело бы нелепо. И никто ни разу не назвал её милой.
Кейт была уна сучка.