Едва переступив порог собственного дома, она отчетливо услышала мужской голос. «Банни?» ─ самым строгим тоном позвала она.
«Я здесь!» ─ отозвалась Банни.

Кейт бросила куртку в прихожей и заглянула в гостинную. Банни сидела на диване – обрамленная ореолом золотых кудряшек она была ангелом во плоти, лишь струящаяся кофточка из совершенно другого времени года предательски оголяла плечо. Рядом сидел соседский парень по фамилии Минц.

Что-то новенькое. Эдвард Минц был старше Банни на несколько лет, с виду – сущий доходяга, а жиденькая бородка мышиного цвета напомнила Кейт лишайник. Окончив школу позапрошлым летом, он так и не смог уехать в колледж. Мать заключила, что у сына «та японская болезнь». «Что за болезнь?» ─ поинтересовалась Кейт. Миссис Минц отвечала: «Та болезнь, от которой молодые люди становятся затворниками собственных спален и отказываются идти по жизни». Эдвард похоже фортифицировал не спальню, а застекленную веранду, что как раз упиралась в окна столовой Батистов. Денно и нощно он нес свою вахту там, на шезлонге, обнимая колени и попыхивая подозрительно маленькой папироской.

Прекрасно, по крайней мере романтическую подоплеку смело исключаем (слабостью Банни были парни из футбольной команды). Однако правила – на то и правила, поэтому Кейт произнесла: «Банни, ты же знаешь, что нельзя принимать гостей, когда ты дома одна».
«Гостей!» – завопила Банни, округлив от изумления глаза. Она демонстративно выставила вперед тетрадь, что лежала в раскрытом виде у нее на коленях: «У меня урок испанского!»
─ У тебя что?
─ Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила папу, и он согласился?
─ Да, но... ─ начала Кейт.
Да, но он вряд ли имел в виду сопляка-соседа, балующегося травкой. Кейт не произнесла этого вслух (чувство такта). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила: «Сводобно владеешь испанским, Эдвард?»
«О, да, мэм. Кончил пять семестров», ─ сказал он. Она не поняла, его «мэм» было вежливым или дерзким. Так или иначе, подобное обращение было возмутительным, ведь она не настолько стара. Он продолжил: «Иногда я даже думаю по-испански».
После этой фразы Банни захихикала. Банни хихикала по любому поводу. «Он уже многому меня научил?» ─ сказала она.
Еще одна привычка Банни, которая жутко раздражала, ─ делать из утверждений вопросы. Кейт обожала поддевать сестру, делая вид, будто это действительно был вопрос, поэтому сказала: «Откуда мне знать? Меня тогда не было дома».
Эдвард спросил: «Что?» ─ «Просто игнорируй ее?» ─ ответила ему Банни.
«По испанскому я получал только пятерки или пятерки с минусом в каждом семестре, ─ сказал Эдвард, ─ за исключением выпускного класса, в этом нет моей вины. Я тогда переживал небольшой стресс».
«Все равно, ─ сказала Кейт, ─ Банни запрещено приводить парней, когда никого больше нет дома».
«Как унизительно!» ─ воскликнула Банни.
«Не повезло! ─ ответила Кейт, ─ продолжайте. Я буду рядом». И ушла.
Она услышала, как Банни прошептала ей в спину на коверканном испанском: «Вот же сука».
Эдвард менторским тоном тут же откорректировал грамматику. И они оба сдавленно засмеялись.
Банни была отнюдь не такой милой, какой ее все считали.

Кейт никогда особо не понимала, для чего понадобилась Банни. Мать – сухопарая, блеклая блондинка, со следами розовой краски на желтых волосах, и такими же пустыми глазами, как у Банни ─ первые 14 лет жизни дочери потеряла в ворохе выписок из так называемого «дома отдыха», в который ее снова упекали. Затем совершенно внезапно родилась Банни. Кейт сложно было представить, как родителям пришла в голову такая замечательная идея. Возможно, они специально не готовились. Возможно, они поддались порыву безрассудной страсти. Представить такое было еще сложнее. Как бы то ни было, вторая беременность обнаружила у Теи Батисты порок сердца или, быть может, послужила тому причиной. До первого дня рождения Банни она не дожила. Со смертью матери в жизни Кейт вряд ли что-то поменялось, она всегда была предоставлена самой себе. Банни совсем не помнила мать, что, однако не мешало ей в точности копировать мимику – чопорно прижимать подбородок к шее, например, или унаследовать привычку очаровательно покусывать самый кончик указательного пальца. Казалось, она изучила мать изнутри, когда была в утробе. Тетя Тельма, сестра Теи, все время повторяла: «О, Банни, клянусь, я не могу смотреть на тебя без слез. Ты – воплощение своей бедной матушки!»

Кейт, напротив, нисколько не походила на мать. Кейт была смуглой, крупной, неудобной. Начни она грызть ногти, смотрелось бы это глупо. Никто и никогда не называл ее милой.
Кейт была «сука».