Как только Кейт вошла в дом, до неё тут же донёсся голос, бесспорно мужской.

— Белла! — она постаралась изобразить строгость.

— Я здесь! — пропела Беллочка.

Кейт бросила куртку на лавку в прихожей и двинулась в гостиную. Беллочка сидела на диване, радуя глаз раскиданными кудрями, невинным личиком и оголявшей плечи блузочкой, явно слишком лёгкой, не по погоде. Рядом с ней сидел соседский парень, Минц.

Неожиданный поворот. Эдвард Минц был на несколько лет старше Беллочки, а его лицо, от природы нездорово-бледное, ещё больше портил клочок белёсых волос на подбородке, походивший на лишайник. Он закончил школу позапрошлым летом, но не решился уехать в колледж из-за «той японской болезни», как выразилась его мать. Когда Кейт спросила её, что это за болезнь, миссис Минц сказала: «та, от которой молодые парни запираются в своих комнатах и отказываются жить нормально». Эдвард, правда, любил не столько свою комнату, сколько стеклянную веранду, располагавшуюся прямо напротив столовой дома Баттистов. На этой веранде он и коротал дни: садился на кушетку, обняв колени, и выкуривал одну за другой подозрительно коротенькие сигаретки.

Ну что ж, хотя бы романтикой тут и не пахло. (Слабостью Беллочки были атлеты.) Но правила есть правила, поэтому Кейт напомнила:

— Белла, ты же знаешь, никаких гостей, пока ты одна дома.

— Какие гости? — вскрикнула Беллочка, изумлённо вытаращив глаза. Она подняла с колен тетрадку на кольцах и потрясла ей. — У меня урок испанского!

— Да что ты говоришь!

— Я спрашивала папу, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне не помешает репетитор? И я спросила папу, и он разрешил?

— Да, но… — начала Кейт.

Да, но вряд ли он видел в этой роли соседского укурка. Произносить это вслух Кейт не стала. (Дипломатично.) Вместо этого она повернулась к парню и спросила:

— Эдвард, ты так хорошо знаешь испанский?

— Да, мадам, я учил его пять семестров. — ответил он.

Она не знала, стоит ли расценивать обращение «мадам» как нахальство или как признак серьёзности. В любом случае, оно ей не понравилось: она была не так стара.

— Я даже иногда думаю на испанском, — продолжил Эдвард.

На этой фразе Беллочка захихикала. Она без конца хихикала.

— Он уже столькому меня научил?

За ней водилась ещё одна надоедливая привычка: превращать все свои утверждения в вопросы. Кейт из вредности делала вид, будто это правда были вопросы. Поэтому она ответила:

— А мне-то откуда знать, я тут с вами не сидела.

— Что? — спросил Эдвард.

— Не обращай внимания? — сказала ему Беллочка.

— Во всех семестрах по испанскому у меня было «пять» или «пять с минусом». — не унимался Эдвард. — Кроме выпускного года, но это не по моей вине. У меня тогда началась депрессия.

— И всё-таки, — не отступалась Кейт. — Белла не может оставаться наедине с малознакомыми мужчинами.

— Ух! Это унизительно! — крикнула Беллочка.

— Мне ужасно жаль, — ответила Кейт. — Продолжайте, я буду недалеко.

Кейт вышла из комнаты, услышав за спиной шёпот Беллочки:

— Ун стеррво.

— Ун_а_ стеррв_а_, — покровительственно поправил её Эдвард.

Оба попытались подавить приступ смеха.

Что бы ни казалось всем вокруг, Беллочка была далеко не лапочкой.

Кейт даже не понимала, как её сестра могла появиться на свет. Первые четырнадцать лет её, Кейт, жизни их мать, хрупкая, молчаливая блондинка в розовых нарядах и золоте, с такими же, как у Зайки, глазами-бусинками, провела, переселяясь из одного так называемого «центра отдыха» в другой. А потом внезапно родилась Беллочка. Кейт не могла представить точку зрения, с которой рождение ещё одного ребёнка показалось её родителям хорошей мыслью. А может, им так и не казалось, может, всё решила слепая страсть. В любом случае, вторая беременность обострила у Теи Баттисты какую-то болезнь сердца, а возможно, и вызвала её, поэтому Теи не стало ещё до того, как Беллочке исполнился год. Для Кейт особой разницы не было: она с детства привыкла, что у неё нет матери. Но Беллочка её даже не помнила, хотя и унаследовала необъяснимым образом материнские привычки: так же чопорно прижимала к шее подбородок, так же мило покусывала кончик указательного пальца. Она будто бы изучала свою мать ещё из утробы. Их тётка Тельма, сестра Теи, любила повторять: «Ах, Беллочка, ей-богу, как ни взгляну на тебя, глаза наливаются слезами. Ты просто копия своей несчастной матери!»

Кейт, в свою очередь, была ничуть не похожа на мать. Кожа у неё была тёмной, кости — широкими, движения — неуклюжими. Она бы глупо смотрелась с пальцем во рту, и лапочкой её никто никогда не называл.

Чистая «уна стеррва».