Энни Тайлер

(Отрывок из «Девочка со сложным характером»)

Стоило только войти в дом, как она отчетливо услышала мужской голос.
- Банни! - крикнула она самым строгим голосом.
- Здесь! – пропела Банни.
Кейт кинула куртку на скамью в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на диване, вся словно сотканная из пушистых золотистых локонов, невинного выражения лица и блузы с открытыми плечами не по сезону. Рядом с ней сидел соседский парнишка Минц.


Это было что-то новенькое. Эдвард Минц, молодой человек на несколько лет старше Банни, нездорового вида, с клочками светлой растительности на подбородке, которая напомнила Кейт лишайник. Он окончил среднюю школу два года назад, но не смог поступить и уехать в колледж. Его мать заявила, что у него «эта японская болезнь». «Какая?», спросила Кейт, и миссис Минц ответила «Та, при которой молодежь запирается у себя в спальне и отказывается жить нормальной жизнью». С тем только исключением, что Эдварда манило, казалось, не к своей спальне, а к застекленной террасе, выходившей на окна столовой семьи Баттиста, где изо дня в день можно было видеть его сидящим на шезлонге, в обнимку с коленями и с подозрительно тонкой сигаретой в руке.


Ну, ладно: по крайней мере, романтики не предвидится (слабостью Банни были футболисты). Но правило есть правило, и Кейт сказала:
- Банни, тебе ведь известно - никаких развлечений, когда ты одна.
- Развлечений! – воскликнула Банни, округлив глаза и придав им крайне недоумевающее выражение. Она подняла раскрытый блокнот на пружинке, лежавший на ее коленях. – Я занимаюсь испанским!
- Правда?
- Помнишь, я спрашивала папу? Сеньора МакГилликадди заявила, что мне нужен репетитор? Я спросила папу и он согласился?
- Да, но… - замолкла Кейт.
Да, но, конечно же, он не имел в виду соседского парня-любителя анаши. Вслух, однако, она этого не произнесла (дипломатия). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:
- Ты очень хорошо говоришь по-испански, Эдвард?
- Да, мэм, отучился пять семестров, - сказал он. Она не поняла, было ли «мэм» наглостью - или сказано всерьез. В любом случае это неприятно, ей не так много лет. Он добавил:
- Иногда я даже думаю на испанском.
Тут Банни хихикнула. Банни хихикала надо всем.
- Он уже меня столькому научил?
Ещё одной ее раздражающей привычкой было превращать утвердительные предложения в вопросы. Кейт нравилось подначивать Банни, делая вид, что действительно принимает их за вопросы, так что она ответила:
- Я не могу этого знать, верно - меня здесь с вами не было.
Эдвард сказал «Что?», а Банни ответила, «Просто не обращай на нее внимания».
- По испанскому я получал пятерки или пятерки с минусом каждый семестр, - сказал Эдвард, - не считая выпускного класса, и то виноват был не я. У меня был стрессовый период.
- И все же, -сказала Кейт, - Банни нельзя принимать гостей мужского пола, когда никого нет дома.
- О, это унизительно! – вскричала Банни.
- Не повезло, - ответила Кейт. - Продолжайте, я буду поблизости, - сказала Кейт и вышла.
У себя за спиной она услышала бормотание Банни, «Ун стерво».
- Уна стерва, - назидательно поправил ее Эдвард.
Они зашлись сдавленным смехом.
Банни и близко не была такой милой, как думали люди.


Кейт никогда не понимала, почему Банни вообще появилась на свет. Их мать – болезненная, молчаливая женщина с золотисто-розовыми волосами и такими же, как у Банни, глазами-звездочками – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, курсируя от одного «учреждения отдыха», как их называли, к другому. А затем, неожиданно, родилась Банни. Кейт трудно было представить, как ее родители пришли к мысли родить второго ребенка. Может быть, и не пришли; может быть, все дело было в легкомысленной страсти. Но такое представить еще сложней. В любом случае, вторые роды выявили некий порок в сердце Теа Баттисты, или, возможно, послужили ему причиной, но до первого дня рождения Банни она не дожила. Для Кейт едва ли что изменилось по сравнению с тем отсутствием матери, которое она знала всю жизнь. А Банни даже не помнила мать, хотя некоторые ее жесты и были до жути похожими – к примеру, невинно-серьёзный кивок головой или привычка изящно покусывать самый кончик указательного пальца. Почти как если бы она изучала мать во чреве. Их тетя Тельма, сестра Теа, часто повторяла «О, Банни, клянусь, как взгляну на тебя, плакать хочется. Ты просто копия своей бедной матери!».
Кейт, напротив, была совсем не похожа на мать. Кейт была смуглой, широкой в кости и нескладной. Грызя ноготь, она выглядела бы нелепо, и ее никогда не называли милой.
Кейт была «уна стервой».