Не успела она войти в дом, как отчетливо услышала мужской голос. «Банни!» — позвала она как можно более суровым тоном.
«Я здесь», — пропела Банни.
Кейт бросила куртку на скамью в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на кушетке: вся в золотистых завитушках и в не по сезону легкой блузке, оголяющей плечи, но с абсолютно невинным выражением на лице. Рядом с ней сидел сын Минцев, их соседей.
Это было что-то новое. Эдвард Минц был болезненным юношей, всего на несколько лет старше Банни. Его бледная выстриженная бородка напоминала Кейт лишайник. Он закончил школу два года назад, но так и не поступил в колледж. Его мать утверждала, что у него «эта японская болезнь». «Что за болезнь?» — спросила ее как-то Кейт. «Ну та самая, когда молодые люди закрываются у себя в комнате и отказываются жить своей жизнью». Правда, Эдвард был не столько привязан к своей комнате, сколько к застекленному крыльцу — как раз напротив столовой Баттиста, — где он постоянно сидел на кушетке, обхватив колени и покуривая подозрительно тонкие сигареты.
Ну хорошо — по крайней мере никакой романтики. (Банни предпочитала парней поспортивнее.) Но правила правилами, поэтому Кейт сказала: «Банни, ты же знаешь, что тебе нельзя развлекаться, когда ты одна дома».
— Развлекаться! — возмущенно вскрикнула Банни, округлив глаза. Она показала на открытый блокнот, лежащий у нее на коленях. —У меня урок испанского!
— Правда?
—Помнишь, я спрашивала у отца? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила у папы, и он согласился?
— Да, но... — начала Кейт.
Да, но при этом он наверняка не подозревал, что это будет соседский наркоман. Однако Кейт не хотела быть грубой, и оставила свои мысли при себе. Повернувшись к молодому человеку, она поинтересовалась: «А вы хорошо говорите по-испански, Эдвард?»
— Да, мадам. Я изучал его пять семестров. — сказал он. Кейт не поняла, был ли это сарказм или он говорил серьезно, но в любом случае ей не понравилось, что он назвал ее «мадам» — она еще не так стара. Затем он добавил: «Иногда я даже думаю на испанском!»
Это почему-то рассмешило Банни. Она готова была хихикать над чем угодно. «Он уже многому меня научил?» — добавила она.
Ее привычка произносить утвердительные предложения с вопросительной интонацией тоже очень раздражала Кейт. Чтобы подколоть сестру, она делала вид, что это действительно был вопрос. Поэтому она ответила: «Откуда мне знать — меня же здесь не было».
— Что? — не понял Эдвард. Но Банни успокоила его: «Не стоит обращать внимания?»
— За каждый семестр у меня были только отличные оценки, — продолжил Эдвард, — кроме последнего класса. Но я не виноват — у меня были проблемы.
— Хорошо, — сказала Кейт, — но все же Банни не может принимать гостей мужского пола, когда никого нет дома.
— Это так унизительно! — воскликнула Банни.
— Ничего не поделаешь. — ответила Кейт. — Продолжайте. Я буду рядом.
Выйдя из комнаты, она услышала, как Банни пробубнила: «Un bitcho».
— Una bitch-AH, — поправил ее Эдвард поучительным тоном, и они принялись хихикать.
На самом деле Банни была не такой уж милой, как все думали.
Кейт даже не совсем понимала, зачем она вообще появилась на свет. Их мать была хрупкой, молчаливой женщиной с золотыми волосами и широко распахнутыми, как у Банни, глазами. Первые 14 лет жизни Кейт она то и делала, что посещала «другие места», как они это называли. Затем внезапно появилась Банни. Кейт никак не могла понять, с чего ее родители решили, что это хорошая идея. Возможно, они ничего не решали, и это просто был порыв страсти... Но этот вариант был еще менее вероятен. Как бы то ни было, после второй беременности врачи обнаружили в сердце Теи Баттиста какой-то дефект, и она умерла, не дожив до первого дня рождения дочери. Для Кейт отсутствие матери не стало чем-то новым, а Банни ее даже не знала. Хотя некоторые жесты младшей сестры были поразительно знакомыми — то, как она скромно опускала подбородок, или ее милая привычка покусывать кончик указательного пальца. Как будто, находясь в утробе матери, она все это время наблюдала за ней. Их тетя Тельма, сестра Теи, постоянно говорила: «О, Банни, я правда не могу смотреть на тебя без слез. Ты же вылитая копия своей бедной матери!»
Кейт же совсем не походила на их мать. Она была темнокожей, коренастой и грубоватой. Сложно было представить ее, грызущей свой пальчик. И никто никогда не называл ее «милой».
Кейт была una bitcha.
* Un bitcho — неудачная попытка сказать bitch (англ. — сука, стерва) на испанском. Так как данное слово может употребляться только в форме женского рода, более правильным будет вариант una bitcha.