Не успела Кейт зайти в дом, как ясно различила мужской голос.

- Банни, - позвала она со всей строгостью.
- Я зде-есь! - пропела Банни.

Кейт бросила куртку в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на диване, сама невинность с воздушными золотистыми кудряшками, в легкой, не по сезону, кофточке, оголявшей плечи. Рядом с ней сидел соседский парень Минц.

Так, это что-то новое. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни, тщедушный, с землистым лицом и с клокастой бесцветной бороденкой, напоминавшей Кейт лишайник. Он окончил школу два года назад, но в колледж не поступал. Мамаша Минц говорила, что у него "японская болезнь". "Что это за болезнь такая?" - спросила Кейт, и миссис Минц пояснила: "Это когда молодые люди запираются в своей комнате, и ничего им в жизни не надо". Только Эдвард запирался не в комнате, а на застекленной террасе, прямо напротив столовой дома Баттиста. Целыми днями он просиживал в шезлонге, обняв коленки, и курил весьма странные тонкие сигареты.
Что же, по крайне мере, романтического интереса тут нет. Типаж другой. (Банни питала слабость к футболистам). Но от правил отступать нельзя, и Кейт сказала:
- Банни, ты же знаешь, никаких посиделок, когда ты дома одна.
- Посиделок! - воскликнула Банни, удивленно округлив глаза. Она взяла лежавшую на коленях раскрытую тетрадку. - У меня урок испанского!
- Да что ты?
- Я же говорила папе, не помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор. Я спросила у папы и он разрешил, да?
- Да, но..., - начала Кейт.
Речь уж точно шла не о соседском недоумке. Вслух она, правда, этого не сказала (из дипломатичности), и повернувшись, к Эдварду, спросила:
- Эдвард, ты что же, хорошо владеешь испанским?
- Да, мэм. Изучал пять семестров, - ответил он. Кейт не поняла, это он схамил или на полном серьезе назвал ее "мэм"? Во всяком случае прозвучало это неприятно, не такая уж она и старая! Минц продолжал:
- Я даже иногда думаю на испанском.
Банни прыснула. Ей только палец покажи.
- Он меня уже многому научил? - сказала она.
Ее дурацкая привычка произносить утвердительные предложения с вопросительной интонацией тоже действовала на нервы. И раз уж это был вопрос, то Кейт не упускала случая язвительно ответить.
- Откуда я знаю. Меня дома не было.
- Что? - спросил Эдвард.
- Да не обращай внимания? - ответила Банни.
- У меня по испанскому были одни пятерки и пятерки с минусом во всех семестрах, - сказал Эдвард, - кроме выпускного класса, и то, не по моей вине. От стресса.
- Все равно, - сказала Кейт, - Банни нельзя приглашать в гости молодых людей, когда дома нет взрослых.
- Это унизительно! - закричала Банни.
- А кому сейчас легко? - ответила Кейт. - Ладно, занимайтесь, я буду поблизости.
И она вышла из гостиной, услышав за спиной бормотание Банни:
- Ун сукачо.
- Уна сукача, - со знанием дела поправил ее Эдвард.
И они захихикали.
Банни была далеко не так мила, как полагали многие.
Кейт вообще не понимала, почему Банни появилась на свет. Сколько себя помнила Кейт, мать их - болезненная тихая блондинка с золотисто-розовой кожей и с такими же, как у Банни, распахнутыми глазками и трепещущими ресничками - то и дело лежала в различных, как говорили, "оздоровительных заведениях". А потом ни с того ни с сего родилась Банни. Кейт просто не представляла, как родители до такого додумались. А, может, и не додумались, а бездумно предались страсти. Хотя это было еще труднее представить. Как бы то ни было, но вторая беременность Теи Баттисты выявила, а, возможно, и стала причиной какой-то болезни сердца, и она не дожила до первого дня рождения Банни. Кейт едва ощутила потерю, ведь матери и так никогда не было рядом. А Банни ее не помнила, хотя каким-то загадочным образом унаследовала ее мимику и жесты, например, так же морщила подбородок, изображая невинность, или мило покусывала кончик указательного пальца. Как будто она наблюдала за матерью изнутри, будучи в утробе. Тетя Тельма, сестра Теи, только и повторяла: "Банни, я смотрю на тебя и, честное слово, мне хочется плакать. Ну, вылитая бедняжка Тея!"
Кейт даже отдаленно не походила на мать. Она была смуглая, крепко сбитая и неуклюжая. Так изящно грызть палец у нее бы не получилось. И никто никогда не называл ее милашкой.
Кейт была уна сукача.