Отрывок из книги: Тайлер, Энн. «Вредная девчонка»


Едва Кейт успела войти в дом, как отчётливо услышала мужской голос. «Банни!» – позвала она как можно более строгим тоном.


«Я зде-есь!» – пропел в ответ голосок Банни.


Кейт оставила пиджак в холле и прошла в гостиную. Банни сидела на диване, – ах, это невинное личико и облако золотистых кудряшек, – в блузке с открытыми плечами, лёгкой далеко не по сезону, а рядом с ней расположился паренёк из соседнего дома.


Это было что-то новенькое. Нездорового вида молодой человек с неровными, светло-коричневыми, похожими на лишайник бакенбардами по имени Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни. Он окончил среднюю школу два года назад, но в колледж поступить ему не удалось по причине «пресловутого японского синдрома», как выражалась его мать. «Что за синдром?» – как-то поинтересовалась Кейт, а миссис Минц ответила: «Это когда молодые люди закрываются в своих комнатах и отказываются дальше строить свою жизнь». Вот только, видимо, Эдвард был привязан не к своей комнате, а к застеклённой веранде, откуда было видно окно гостиной дома семьи Баттиста, и там молодого человека можно было наблюдать день ото дня: сидя на шезлонге, обхватив колени, он покуривал подозрительно миниатюрные сигареты.


Ну, хорошо: по крайней мере не стоит опасаться романа. (Банни увлекалась футболистами). И всё же, правило есть правило, поэтому Кейт сказала: «Банни, ты знаешь, что не должна принимать гостей, когда ты одна дома».


«Гостей!» – громко возмутилась Банни, сделав большие и удивлённые глаза. Она подняла и показала лежавший у нее на коленях открытый блокнот. «Вообще-то у меня урок испанского!»


«Правда?»


«Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора МакДжилликади» сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила у него, и он ответил «хорошо»?» «Да, но…», – начала было Кейт…
Да, но, конечно, он не имел в виду какого-то соседского дурачка. Однако Кейт дипломатично умолчала об этом. Напротив, она повернулась к молодому человеку и спросила: «А ты хорошо владеешь испанским, Эдвард?»


«Да, мэм, я учил его 5 семестров», – ответил он. Кейт не поняла: он назвал ее «мэм», чтобы поумничать, или всерьёз. В любом случае, ей это не понравилось: она не была настолько старой. «Иногда я даже думаю на испанском», – добавил молодой человек.


После этой фразы Банни хихикнула. Она делала это всегда. «Он уже меня многому научил?» – сказала она.


Ещё одной раздражающей привычкой Банни была привычка превращать утвердительные предложения в вопросительные. Кейт нравилось «заводить» её, притворяясь, что она воспринимала их так на самом деле. То же самое она сделала и сейчас, сказав, что не может этого знать, поскольку не была с ней дома.


Эдвард удивился: В смысле? а Банни сказала: «Да не обращай на неё внимания?»


«У меня была пятёрка, ну или пятёрка с минусом по испанскому в каждом семестре, - сказал он, – кроме последнего года, и то не по моей вине. Я тогда переживал стресс».


«И тем не менее, – сказала Кейт, – Банни запрещено приглашать в гости молодых людей, когда она одна».


«Ничего себе! Это унизительно!» – воскликнула Банни.


«Да, тебе не повезло», – ответила Кейт. «Продолжайте, я буду рядом». И она вышла из комнаты.


В спину Кейт услышала шёпот Банни: «Un bitcho*».


«Una bitch-AH,» – учительским тоном поправил её Эдвард, после чего раздался сдержанный смех.


Да, Банни была вовсе не такой уж милой, как думали окружающие.


Кейт никогда не могла до конца понять, почему вообще Банни появилась на свет. Их мать, хрупкая, неприметная блондинка в розово-золотой палитре с такими же, как у Банни, глазами-звёздочками, провела четырнадцать лет жизни с Кейт, заселяясь и выселяясь из различных «мест отдыха», как их называли. Потом совершенно неожиданно родилась Банни. Кейт было трудно представить, что её родителям это могло показаться хорошей идеей. Может быть, они ни о чём не думали; возможно, это был результат безрассудной страсти. Хотя такой вариант ещё труднее было представить. Как бы то ни было, вторая беременность выявила какой-то порок в сердце ее матери, Теи Баттиста, или, может быть, стала причиной этого порока, и она умерла, не дожив до первого дня рождения Банни. Для Кейт, едва ли что-то изменилось: мать и до этого занимала мало места в её жизни. А Банни даже и не помнила свою маму, несмотря на то, что некоторые их черты и манеры были удивительно похожи – притворно-застенчивая складка на подбородке, к примеру, и привычка милейшим образом грызть ноготь на указательном пальце. Создавалось впечатление, будто бы она изучала свою мать еще до появления на свет. Их тётя Тельма, сестра Теи, не уставала повторять: «Ах, Банни, клянусь, не могу смотреть на тебя без слёз. Ты точная копия твоей бедной матери!»


Кейт, напротив, нисколько не походила на мать. Она была темнокожей, ширококостной и неуклюжей. Она бы смотрелась нелепо, если бы начала грызть ногти, и никто ещё ни разу не назвал её милой.


Кейт вполне заслуживала то, как её назвали – «una bitcha».


* Производное от слова «bitch» - стерва, на испанский манер – Прим. пер.