Едва зайдя в дом, она услышала отчётливый мужской голос.

– Банни! – как можно строже позвала она.

– Я здесь! – послышалось в ответ.

Кейт бросила пиджак на банкетку в прихожей и пошла в гостиную. Банни, златокудрое невинное дитя, сидела на диване, одетая в не по сезону лёгкую блузку с открытыми плечами. Рядом с ней расположился соседский парень по фамилии Минтц.

Это что-то новенькое. Эдвард Минтц, нездорового вида молодой человек с островками рыжеватой бородки, которая напоминала Кейт лишай, был на несколько лет старше Банни. Он окончил школу два июня назад, но отказался ехать в колледж. Его мать утверждала, что у него «та самая японская болезнь*».

– Что за болезнь? – спросила Кейт, и миссис Минтц ответила, что «это та самая болезнь, когда молодежь запирается у себя в спальне и отказывается что-либо делать». С той лишь разницей, что Эдвард не заперся в своей спальне, а обосновался на застеклённой веранде, откуда была видна столовая семьи Баттиста. Там он день и ночь просиживал в шезлонге, поджав колени и куря подозрительно крошечные сигаретки.

Что ж, хорошо, по крайней мере не влюбится. (Банни питала слабость к парням поспортивнее). Но правило есть правило, так что Кейт сказала:

– Банни, помнишь, что тебе нельзя развлекаться, когда ты дома одна?

– Развлекаться?! – вспылила Банни, округляя глаза и смущаясь одновременно. На коленях у неё лежал раскрытый блокнот «на пружинках». – У меня урок испанского!

– У тебя что?

– Я папу просила, помнишь? Ведь сеньора МасГилликадди сказала, что мне нужен репетитор? Папа же разрешил?

– Да, но… - Кейт осеклась на полуслове.

Да, но он определённо не имел в виду соседа-наркомана. Вслух она этого не сказала. (Дипломатия превыше всего). Вместо этого она спросила, повернувшись к Эдварду:

– Ты, правда, бегло говоришь по-испански?

– Да, мэм, я отучился два с половиной года, - последовал ответ. И это его «мэм»: он серьёзно или издевается? В любом случае неприятно, она же не старуха какая-то. – Иногда я даже думаю по-испански, - добавил он.

Банни прыснула. Её вообще всё смешило.

– Он меня уже многому научил? – сказала она.

У неё была дурная привычка всё время превращать утверждения в вопросы. Кейт нравилось дразнить её, притворяясь, что принимает их за настоящие вопросы, так что она ответила:

– Откуда мне знать, меня же не было дома.

– Что? – не понял Эдвард, на что Банни бросила: – Забей!

– У меня были только пятёрки и пятёрки с минусом по-испанскому каждый семестр, - продолжил Эдвард, - кроме выпускного класса, да и это не моя вина. У меня был стресс.

– Тем не менее, - уточнила Кейт, - Банни не дозволяется принимать гостей-мужчин, если она одна дома.

– Это унизительно! – раскричалась Банни.

– Не судьба, - осадила её Кейт, - Продолжайте. Я буду рядом. И она ушла.

За её спиной Банни прошептала: – Ун гадюко.

– Уна гадюка, - учительским тоном поправил её Эдвард.

Они тихо заржали.

Банни была вовсе не такая уж белая и пушистая, как о ней все думали.
Кейт никогда не понимала, зачем Банни вообще нужна. Их мать – тихое хрупкое создание с золотисто-розовыми волосами и длинными ресницами, которые Банни и унаследовала, – провела первые 14 лет жизни Кейт, меняя так называемые «условия отдыха». В один прекрасный день родилась Банни. У Кейт в голове не укладывалось, почему родители не были против. Может, они и не были, а может, это был акт безумной страсти. Но в это поверить ещё сложнее. В любом случае, вторая беременность породила дефект в сердце Теи Баттисты, и она умерла, когда Банни ещё и года не исполнилось. Для Кейт же ничего не изменилось: её одиночество никуда не делось. А Банни даже не помнила их мать, хотя некоторые жесты и черты были точь-в-точь её, как например, ямочка на подбородке или привычка нежно покусывать самый кончик указательного пальца. Создавалось ощущение, что она изучила мать ещё будучи в утробе. Их тётя Тельма, сестра Теи, всегда повторяла:

– О, Банни, клянусь, не могу сдержать слёз, когда вижу тебя. Ты так похожа на свою бедную мать.

Кейт же, напротив, на неё совсем не походила. Она была темнокожа, широка в кости и неуклюжа. Вздумай она грызть ногти, это выглядело бы нелепо, и никто не назвал бы её милой.

Кейт была уна гадюка.

* Возможно, имеется в виду тайдзин кёфусё – болезнь боязни межличностных отношений, японский культурно-обусловленный синдром.