Девушка-уксус

Она едва вошла в дом, как услышала явно мужской голос.
- Банни! - позвала она самым строгим тоном.
- Тут, - пропела Банни.
Кейт сбросила куртку на банкетку и вошла в гостиную. Банни сидела на диване, вся взбитые золотые кудряшки и самое невинное выражение лица и не по сезону легкая кофточка с открытыми плечами, рядом с ней - Минц, сын соседей.


Он был ее новым приобретением. Эвард Минц на несколько лет старше Банни, нездорового вида парень с клочками палевой щетины на подбородке, которые напоминали Кейт лишай. Он закончил школу два года назад, но провалился на вступительных в колледж. Его мать говорила, что у него «та самая японская болезнь». «Что за болезнь?» - спросила Кейт. «Та, при которой молодые люди замуровываются в своих спальнях и отказываются вести нормальную жизнь». С одним исключением: казалось, что Эдвард заточен не в спальне, а на застекленной веранде напротив окна гостиной Баттиста. Тут он день за днем сидел в шезлонге, обняв колени, и курил подозрительно тонкие сигареты.


Что ж, хорошо, по крайней мере, никаких амуров (слабостью Банни были футболисты). Но правило есть правило, поэтому Кейт сказала:
- Банни, ты же знаешь, что тебе не разрешается принимать гостей, когда ты одна дома.
- Гостей! - глаза Банни стали большими и удивленными. Она указала на блокнот на спирали, который лежал у нее на коленях:
- У меня урок испанского!
- Правда?
- Я спросила папу, помнишь? Сеньора Макджилликади сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила папу, и он согласился?
- Да, но…- начала было Кейт. Да, но он точно не имел в виду соседского сына-торчка. Впрочем, Кейт не озвучила эту мысль (дипломатия). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:
- Ты хорошо владеешь испанским, Эдвард?
- Да, мэм, я учил его пять семестров.

Она не поняла, было ли это «мэм» нахальным или серьезным. В любом случае, это раздражало: она не такая уж старая. Он добавил:
- Иногда я даже думаю на испанском.

Банни тихонько хихикнула. Она хихикала по любому поводу.
- Он уже многому меня научил? - сказала она.
Одной из надоедливых привычек Банни было превращать утвердительные предложения в вопросы. Кейт нравилось подкалывать сестру и притворяться, что она приняла ее интонации за чистую монету. Поэтому она ответила:
- Я не знаю, откуда мне знать, меня же не было дома.
- Что-что? - не понял Эдвард.
- Не обращай внимания? - сказала Банни.
- Каждый семестр по испанскому у меня были пятерки и пятерки с минусом. Кроме выпускного класса, и тут не моя вина. У меня был стресс.
- И тем не менее, Банни не разрешено водить мальчиков, когда никого нет дома, - заметила Кейт.
- Ой, это так унизительно! - воскликнула Банни.
- Вот невезуха, - бросила Кейт. - Продолжайте, я буду недалеко.
Она вышла из комнаты и услышала за спиной бурчание Банни:
- Ун сучко.
- Уна сучка, - учительским тоном поправил ее Эдвард.
И они скорчились от сдавленного хохота.


Банни даже близко не была такой милой, какой казалась большинству людей.
Кейт никогда по-настоящему не понимала, почему Банни вообще существует. Их мать - хрупкая, безгласная блондинка, всегда в розовом и в золоте, с такими же, как у Банни, лучистыми глазами, - первые 14 лет жизни Кейт только и делала, что ложилась в так называемые «пансионаты» и выписывалась из них. Потом внезапно родилась Банни. Кейт было сложно представить, с чего ее родители решили, что это хорошая идея. Может, они и не решали, может, это случилось из-за бездумной страсти. Но вообразить такое было еще сложнее. В любом случае, вторая беременность выявила какую-то патологию в сердце Теи Баттисты или, возможно, вызвала эту патологию, и она умерла еще до того, как Банни исполнился год. Для Кейт едва ли что-то изменилось, матери и так не было рядом всю ее жизнь. А Банни даже ее не помнила, хотя некоторые ее жесты невероятно напоминали мамины: тот же поджатый в притворной застенчивости подбородок, та же привычка обворожительно грызть кончик указательного пальца. Как будто она изучала мать изнутри, пока была в ее лоне. Их тетя Тельма, сестра Теи, всегда причитала: «О, Банни, клянусь, смотрю на тебя, и хочется плакать. Точь-в-точь твоя бедная мать!».


В свою очередь, Кейт ничем не походила на маму. Она была смуглой, ширококостной и неуклюжей. Она выглядела бы нелепо, если бы вздумала грызть ногти, и никто никогда не называл ее милой.


Кейт была уна сучка.