Едва переступив порог, она ясно различила мужской голос.

– Банни! – грозно позвала Кейт.

– Мы тут! – раздался в ответ звонкий голосок.

Кейт сбросила в прихожей пиджак и направилась в гостиную. Банни устроилась на диване: золотистый ореол невесомых кудряшек – ну, сущий ангелок! – тоненькая блузочка с открытыми плечами, уж совсем не по погоде; а рядом с ней – соседский мальчишка Минц.

Что-то новенькое. Эдвард Минц был немногим старше Банни – чахлый парень со светлой жиденькой порослью на подбородке, которая напоминала Кейт пятна лишайника. Он окончил школу ещё позапрошлым летом, но в колледж так и не уехал; его мать уверяла, что виной всему «та самая японская болезнь».

– Что за болезнь? – поинтересовалась Кейт, и миссис Минц объяснила:

– Такая вот напасть у молодёжи – усядутся взаперти в своей комнате, и ни в какую не хотят жить нормальной жизнью.

Эдвард, правда, выбрал местом заточения не собственную спальню, а стеклянную веранду, прямо напротив столовой в доме Баттиста; когда ни глянь – он был там: сидел на кушетке, обняв колени, и дымил подозрительного вида сигаретками.

Что ж, Банни точно в него не влюбилась – она таяла от красавцев-футболистов. Как бы то ни было, правил никто не отменял, и Кейт напомнила:

– Банни, ты прекрасно знаешь – никаких гостей, когда остаёшься одна.

– При чём тут гости? – глаза Банни удивлённо округлились. Она демонстративно ткнула в раскрытую на коленях тетрадь:

– У меня урок испанского!

– Да неужели?

– Я спрашивала у папы, ты забыла? Сеньора Макджилликадди сказала, что мне нужны дополнительные занятия? И я спросила у папы, и он согласился?

– Да, только... – начала Кейт.

Да, только вот папа уж точно не соглашался на соседского любителя раздавить косячок-другой. Впрочем, вслух Кейт ничего говорить не стала – тактичность, знаете ли. Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

– А Вы, Эдвард, видимо, особо одарённый знаток испанского?

– Да, мэм, изучал его целых пять семестров.

Интересно, это «мэм» – попытка уколоть или простая вежливость? Неважно, в любом случае возмутительно – она же не какая-то старуха. Эдвард добавил:

– Иногда я даже думаю по-испански.

Услышав это, Банни хихикнула. Впрочем, у неё на всё была такая реакция.

– Он уже рассказал мне столько нового? – сказала она.

За Банни водилась кошмарная привычка превращать любое утверждение в вопрос. Кейт, в свою очередь, изводила сестру, прикидываясь, будто «вопросы» Банни и вправду были вопросами, поэтому она сказала:

– Ну, мне-то откуда знать, я только зашла.

– Что? – не понял Эдвард.

– Да ну её? – фыркнула Банни.

– Все экзамены по испанскому я сдал отлично, – продолжал Эдвард, – ну, кроме последнего – но так уж сложились обстоятельства, непростое для меня было времечко.

– Всё равно, – сказала Кейт, – Банни не позволено приглашать к себе мужчин, когда никого нет дома.

– Просто невыносимо! – вспыхнула Банни.

– Ничем не могу помочь, – бросила Кейт, – ладно, занимайтесь, я тут рядом.

Выходя из комнаты, Кейт услышала, как Банни буркнула у неё за спиной:

- Un bitcho*.

- Una bitchA**, - поправил Эдвард менторским тоном.

Последовал приступ бурного, сдавленного хихиканья.

Нет, Банни вовсе не была ангелочком, что бы там о ней ни думали.

Для Кейт так и осталось загадкой, каким чудом Банни вообще появилась на свет. Их мать была тихой и хрупкой женщиной: золотистые локоны, розовое платье и большие глаза в обрамлении длинных, будто лучики, ресниц – точь-в-точь как у Банни; первые четырнадцать лет жизни Кейт мать почти всё время проводила в лечебницах: она страдала нервным расстройством – так это принято было называть. И вдруг, откуда ни возьмись, появилась Банни. Уму непостижимо, как такое вообще пришло в голову её родителям. Возможно, конечно, событие не было запланировано, и Банни явилась плодом мимолётного порыва страсти. Но в это Кейт как-то уж совсем не верилось. Что бы за ней ни стояло, вторая беременность Теи Баттиста то ли осложнила, то ли вызвала какое-то заболевание сердца, и её не стало, прежде чем Банни стукнул годик. Если честно, Кейт не заметила большой разницы – матери и при жизни никогда не было рядом. Банни так и вовсе не помнила своей родительницы, но каким-то совершенно необъяснимым образом повторяла её жесты – то, как она застенчиво склоняла головку, например, или эта её привычка изящно покусывать самый кончик указательного пальца. Можно подумать, Банни умудрилась всё это подметить ещё в утробе матери. Тётушка Тельма, сестра Теи, то и дело повторяла:

– Ах, Банни, честное слово, гляну на тебя – и слёзы наворачиваются. Вылитая мать! Ах, она бедняжка!

Кейт, напротив, от матери не досталось ровным счётом ничего. Она была смуглой, коренастой и неуклюжей. Если бы она вздумала грызть палец, это было бы не изящество, а полный идиотизм, и уж точно никому и никогда не пришло бы в голову называть её ангелочком.

Кейт была самой настоящей una bitcha.

* un bitcho (исп.) – гад

** una bitcha (исп.) – гадина