Едва переступив порог дома, она отчетливо услышала мужской голос.
- Банни, - позвала она самим строгим своим тоном.
- Я здесь! – крикнула Банни.

Кейт бросила жакет на скамейку в холле и прошла в гостиную. Банни сидела на кушетке в пене золотых кудрей, с эдаким невинным выражением лица, в блузке без рукавов, слишком легкой для этого времени года. Рядом с нею сидел сын Минцев, живших по соседству.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минц – нездорового вида юноша, с пегими бакенбардами до самого подбородка, которые напоминали Кейт лишайник, был на несколько лет старше Банни. Он закончил школу уже два июня тому назад, но на экзаменах в колледж провалился. Его мать утверждала, что у сына «японский недуг». «Что это за болезнь?» - однажды спросила Кейт. Миссис Минц ответила: «Когда молодые люди запираются в своей комнате и отказываются выходить из нее в жизнь». Несмотря на это, Эдвард казался более привязанным не к своей комнате, а к застекленной веранде, окна которой находились напротив столовой семейства Баттиста. День за днем они могли видеть, как он сидит в шезлонге, обхватив руками колени и куря подозрительно маленькие сигареты.

Ладно, по крайней мере никакой опасности романа (слабостью Банни были футболисты). Но правила есть правила, поэтому Кейт сказала:
- Банни, ты же знаешь, тебе не разрешено развлекаться, когда нет взрослых.

- Развлекаться! – вскричала Бани, округлив от изумления глаза. Она подняла раскрытую тетрадь на пружинке. – Я учу испанский!
- В самом деле?
- Я спрашивала папу, помнишь? Сеньора Макджилликадди сказала, что мне нужен репетитор. И я спросила папу, и он согласился…
- Да, но… - начала Кейт.

Да, но он, конечно же, не имел в виду соседского мальчишку, увлекающегося травкой! Кейт не стала так говорить (дипломатия!). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:
- Ты хорошо владеешь испанским, Эдвард?
- Да, мэм. Я учил его пять семестров, - ответил тот. Она не знала, было ли «мэм» этого нахала произнесено с издевкой или всерьез. В любом случае это раздражало: она была не настолько стара. Он продолжил:
- Иногда я даже думаю на испанском.

Банни хихикнула. Банни хихикала по любому поводу.
- Он уже многому меня научил?

Еще одна дурацкая ее привычка – произносить утвердительные предложения с вопросительной интонацией. Кейт нравилось поддразнивать ее, притворяясь, будто подумала, что та и впрямь задает вопрос, поэтому она сказала:
- Я не могу об этом знать, правда? Потому что меня не было дома с вами.
Эдвард спросил:
- Что?
И Банни ответила:
- Не обращай внимания?
- Я получал по испанскому пятерки и пятерки с минусом каждый семестр, - сказал Эдвард. – Кроме последнего класса, но это не моя вина. Я перенес стресс.

- Ладно, - сказала Кейт. – Но Банни не разрешается принимать в гостях мальчиков, когда она одна дома.
- О! Это так унизительно! – закричала Банни.
- Да, не повезло тебе, - заметила Кейт. – Занимайтесь, я буду неподалеку. – Она вышла.
И услышала, как за ее спиной Банни пробормотала по-испански:
- Cук.
- CукА, - поправил ее Эдвард назидательным тоном.

Они захихикали.

Банни и близко не была такой милой, как о ней думали.

Кейт никогда толком не понимала даже, почему Банни существует на свете. Их мать – хрупкая неяркая золотистая блондинка с такими же, как у Банни, выразительными глазами, провела первые 14 лет жизни Кейт, периодически меняя так называемые «санатории». Затем неожиданно родилась Банни. Кейт с трудом представляла, как ее родители решились на это. Может быть, они вообще не думали, может быть, это случилось в порыве безумной страсти. Но это было еще труднее вообразить. Как бы то ни было, вторая беременность выявила неполадки в сердце Теа Баттисты, или, возможно, беременность стала причиной этих неполадок, и она умерла, когда Банни не было и года. Для Кейт мало что изменилось по сравнению с прежним вечным отсутствием матери. А Банни даже ее не помнила, хотя некоторые ее жесты и мимика были до странности похожи на материнские: манера застенчиво морщить подбородок, например, или привычка очаровательно покусывать кончик указательного пальца. Как будто бы она усвоила привычки матери прямо в утробе. Их тетя Тельма, сестра Теа, всегда повторяла:
- Ох, Банни, клянусь, один твой вид заставляет меня плакать. Ах, если бы ты не была копией своей бедной матери!

Кейт со своей стороны была нисколько не похожа на мать. Кейт была смуглой, ширококостной и неуклюжей. Она бы выглядела нелепо, вздумай она погрызть палец, и никому бы в голову не пришло назвать ее милой.

Кейт была сукой.