Едва Кейт вошла в дом, как отчетливо услышала мужской голос.

– Банни, -позвала она как можно строже.

– Зде-есь! - пропела Банни в ответ.

Кейт бросила куртку в холле и направилась в гостиную. Банни сидела на диване: облако золотых кудряшек, блузка с оголенными плечами, больше походящая для лета, самое невинное выражение лица; а рядом – соседский мальчишка Эдвард Минц.

Что-то новенькое. Этот болезненный молодой человек с редкой растительностью на лице, напоминающей Кейт лишайник, был на несколько лет старше Банни. Он окончил школу в позапрошлом году, но не смог уехать в колледж; его мать утверждала, что у него "та самая японская болезнь". На расспросы, она поясняла: «Это когда молодые люди самоизолируются от мира в своих комнатах и отказываются выходить оттуда». С оговоркой, разве что, Эдвард, казалось, облюбовал не свою комнату, а застекленную веранду, с видом на соседскую столовую, откуда каждый день можно было видеть его в сидящим в шезлонге, обхватив руками колени, и потягивающим подозрительно короткие сигареты.

По крайней мере, учитывая интерес Банни к спортивным парням, о романе речи не идет. Тем не менее, правило есть правило:

– Банни, ты же знаешь, никаких развлечений, когда ты дома одна.

– Развлечений?! – вспыхнула та, округлив глаза. Она подняла с колен открытую тетрадь, – у нас урок испанского!

– Правда?

– Я спрашивала эль папа, помнишь? Сеньора Мак-Гилликади сказала, мне нужен репетитор? И я спросила, и он разрешил?

– Да, но…, – Кейт не договорила.

«Да, но, разумеется, он не имел в виду чокнутого соседского мальчишку», - подумала Кейт, но тактично не стала произносить это вслух и обратилась к гостю:

– Так ты, Эдвард, силен в испанском?

– Да, мэм, учил его два с половиной года.

Это «мэм» задело ее: случайно он так обратился к ней или специально неважно – она не столько стара.

– Иногда я даже думаю на испанском, - добавил он.

Банни хихикнула. Вечно ее все веселило.

– Он уже многому научил меня?

Еще одна ее глупая привычка – превращать утверждения в вопросы. Кейт нравилось подтрунивать над ней, делая вид, что она действительно задумывается над ответом:

– Откуда я знаю, меня же здесь с вами не было.

– Что? - не понял Эдвард.

– Просто не обращай внимания?- успокоила его Банни.

– Я был отличником по испанскому, провалил только выпускной год, и не по своей вине – это все из-за стресса, - продолжил Эдвард.

– Как бы то ни было, Банни запрещено приводить молодых людей, когда никого нет дома, – не отступала Кейт.

– О, это унизительно! – возмутилась Банни.

– Что поделать. Продолжайте. Я буду неподалеку, - сказала Кейт и вышла из комнаты.

Уходя, она расслышала шепот Банни:

– Ун стерво.

– Уна стерва, – поправил ее Эдвард учительским тоном. И они прыснули со смеху.

Не такой уж и милой была Банни, как считали окружающие.

Сказать по правде, у Кейт не укладывалось в голове, как вышло, что Банни вообще появилась на свет. Их мать, Теа Баттиста, хрупкая, незаметная, мраморная блондинка с такими же кукольными глазами, что и у Банни, после рождения Кейт четырнадцать лет провела в так называемых «рекреационных заведениях». И вдруг неожиданное рождение Банни. И как родители додумались до этого? Может быть, они и не задумывались вовсе, может быть, она лишь плод внезапно нахлынувшей страсти? Впрочем, такое представить еще сложнее... Так или иначе, вторая беременность выявила у Теи некое нарушение в работе сердца, а может, и спровоцировалаего, и она не прожила и года с рождения дочери. И для Кейт, которая свою мать почти не видела, мало что изменилось с ее уходом. Банни же ее не знала совсем, но порой удивительным образом копировала ее милые привычки, словно успела изучить ее еще в утробе – то, как она скромно подпирала подбородок, как покусывала кончик указательного пальца. Тетя Тельма, сестра матери, часто повторяла:

– Ох, Банни, клянусь, у меня слезы на глаза наворачиваются – ты просто копия бедняжки Теи!

Кейт же, напротив, ничего общего с ней не имела: неуклюжая, кожа темнее, кость шире, да и как нелепо бы она выглядела, начни грызть палец! И никто, и никогда не называл ее милой.

Кейт была уна стерва.