Не успела она войти в дом, как услышала отчетливый мужской голос.

- Банни! – позвала она со всей строгостью, на какую была способна.

- Я здесь, - пропела Банни.

Кейт сбросила пальто и вошла в гостиную. Банни сидела на софе. Сама невинность с воздушными золотыми локонами одетая в не по сезону легкую блузку на одно плечо. Рядом с ней пристроился соседский парень по фамилии Минтс.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минтс был на несколько лет старше Банни, нездорового вида молодой человек с редкой рыжеватой растительностью на лице. Он уже два года как закончил среднюю школу, но провалил вступительные экзамены в университет. Его мать утверждала, что всему виной тот самый «японский синдром».

- Что это за синдром такой? – поинтересовалась как-то Кейт.

На что Миссис Минтс ответила:

- Это, когда подростки закрываются в своих комнатах и кончают жизнь самоубийством, отказываясь решать свои проблемы.

Только Эдвард не закрывался в комнате, а целыми днями просиживал на кушетке на застекленной террасе, окна которой выходили на столовую Баттистов. Он так и сидел, обхватив колени и куря подозрительно тонкие сигареты.

Ну ладно, по крайней мере, романом тут и не пахнет. (Слабостью Банни были парни в стиле футболистов). Тем не менее, правила есть правила, и Кейт сказала:

- Банни, мы договаривались, что ты не будешь развлекаться, пока находишься дома одна.

- Развлекаться! – выпучив глаза, возмутилась Банни, и потрясла открытым блокнотом, который лежал у нее на коленях.

- Я занимаюсь испанским!

- Неужели?

- Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора Макгиликади сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила у папы? И он согласился?

- Да, но... - начала было Кейт. “Наверняка, он не имел ввиду соседского придурковатого мальчишку”, - подумала она, но промолчала. (Воспитание взяло верх). Вместо этого, Кейт повернулась к Эдварду и спросила:

- Значит ты прекрасно владеешь испанским языком, Эдвард?

- Да, мэм. Я отучился два с половиной года, - ответил он. Интересно, это пресловутое мэм было сказано с издевкой или серьезно? В любом случае, это раздражало. Рановато ещё для мэм.

- Иногда я даже думаю по-испански, - добавил он.

Банни хихикнула. Банни вообще постоянно хихикала.

- Он же многому меня уже научил? - произнесла она.

Ох уже эта дурацкая привычка Банни превращать утвердительные предложения в вопросительные. Кейт нравилось её дразнить, делая вид, что она действительно думает, что ей задали вопрос. И ответила:

- Откуда мне знать? Меня же здесь не было.

- Не понял? - сказал Эдвард.

- Не обращай внимания?

- У меня отлично по испанскому почти в каждом полугодии, - продолжил Эдвард, - за исключением выпускного класса, но не по моей вине. У меня была своего рода депрессия.

- Допустим, но всё же… - возразила Кейт, - Банни запрещено принимать посетителей мужского пола, когда она дома одна.

- А вот уже унизительно! - возмутилась Банни.

- Ничего не поделаешь, - парировала Кейт. - Продолжайте. Я буду поблизости.

И она вышла из комнаты.

Уходя, она расслышала как Банни прошептала:

- Un сучка.

- Un-aа сучка, - исправил её Эдвард поучительным тоном.

Они прыснули, давясь от смеха.

Банни была не такой уж и милашкой какой казалась.

Для Кейт до сих пор оставалось загадкой как Банни вообще появилась на свет. Их мать - хрупкая, покорная, блондинка в стиле барби с кукольными ресницами - провела первые четырнадцать лет Кейт в так называемых "санаториях". Вдруг, откуда ни возьмись, на свет появилась Банни. Сложно было представить как родители Кейт додумались до такого. А может они и не задумывались, может, это был плод их безумной страсти. Но это было ещё сложнее представить. Во всяком случае, во время второй беременности у Теи Баттиста обнаружили дефект сердца, ну или этот дефект был вызван самой беременностью, и она умерла, не дожив до первого дня рождения Банни. Кейт, которая привыкла к отсутствию матери на протяжении всей своей жизни, едва ли ощутила её потерю. А Банни даже не помнила мать, хотя многие её черты и повадки напоминали материнские - взять к примеру такой же плавный изгиб подбородка или её милую привычку покусывать кончик указательного пальца. Казалось, будто она как следует изучила мать, ещё находясь в её утробе. Тётя Тельма, мамина сестра, каждый раз завидев Банни, повторяла: "Ах, Банни, клянусь Богом, слёзы наворачиваются, когда смотрю на тебя, так ты похожа на твою несчастную мать!"

Кейт же была полной противоположностью матери. Смуглая, с широкой костью и неуклюжая, она выглядела бы совершенно нелепо, грызя палец. И никто никогда не называл её милой.

Кейт звали una сучка.