Едва ступив на порог дома, Кейт расслышала в гостиной мужской голос.

- Банни! – позвала она как можно строже.

– Я здесь! – донесся звонкий девичий голос.

Кейт бросила куртку на банкетку и прошла в комнату. На диване сидела Банни, сама невинность: миленькое личико утопало в пышном облаке золотистых кудряшек, блузка, открывавшая плечи, была слишком уж легкой для этого времени года, а рядом устроился Эдвард, соседский парнишка.

Вот это поворот!

Эдвард Минц, болезненного вида паренек, был чуть постарше Банни; на подбордке у него уже проклюнулись первые светлые волосенки, которые, как казалось Кейт, сильно смахивали на лишайник. Он окончил школу пару лет назад, но в колледж так и не поступил; его мать объясняла это тем, что он «хикка».

– Хи… Кто? – переспросила как-то Кейт.

- Хикка, - пояснила миссис Минц, - так в Японии называют тех, кто замыкается от общения, и не высовывает носа дальше своей комнаты.

Впрочем, Эдвард не сидел у себя в комнате, а облюбовал веранду – ее окна как раз выходили на столовую дома Батистов – и целыми днями сидел там в шезлонге, обхватив колени и покуривая какие-то подозрительно тонкие сигареты.

Что ж, так даже лучше: по крайней мере, можно не опасаться того, что они начнут встречаться - спортивные парни нравились Банни куда больше. И всё же, правил никто пока не отменял, и Кейт сказала:

- Банни, ты же знаешь, что свободное время дано тебе не для того, чтобы тратить его на пустую болтовню!

Банни округлила глаза:

- Болтовню?!

- У меня, между прочим, урок испанского! - показала она открытый блокнот, лежавший на ноутбуке.

– О, серьезно?

- Припоминаешь, сеньора Макгилликади посоветовала мне заниматься с репетитором? Я поговорила об этом с папой - он согласился нанять?

- Помню, но… - заспорила, было, Кейт. «...Но не прыщавого же соседского болвана нанимать!» – закончила фразу она уже мысленно: Минц все же сосед, и слова придется выбирать.

– Хорошо говорите по-испански, Эдвард? – обратилась она к парню.

- Да, я изучал испанский два с половиной года, мадам, - прозвучало в ответ.

Тут Кейт даже растерялась: «Мадам?!... Он что, смеется надо мной?» Так или иначе, ее это обращение задело: она ведь еще совсем молода!

- Иногда я даже думаю на испанском, - добавил Эдвард.

Банни прыснула. Впрочем, ее смешило все подряд.

- Мы уже далеко продвинулись? - произнесла она.

О, вот и еще одна ее дурацкая привычка: произносить утвердительные фразы с вопросительной интонацией! Тут уж Кейт не могла не отыграться – она частенько так делала, притворяясь, будто Банни действительно задала вопрос – и ответила:

- Откуда мне знать? Я свечку не держала.

– Простите? – не понял шутки Эдвард.

– Ничего, просто забей? – вмешалась Банни.

- У меня в каждом семестре по испанскому итоговыми выходили «пятерки». Иногда, правда, с минусом, - стал оправдываться Эдвард. - Ну… Кроме выпускного года - он выдался для меня тяжелым.

- И все-таки, - упрямо стояла на своем Кейт, - мы не разрешаем Банни водить в гости парней, пока она дома одна.

– Я и сама могу решить, кого и когда мне водить! – запротестовала Банни.

– Даже не пытайся! – отрезала Кейт.

– Что ж, - сказала она, уже уходя из комнаты, - оставляю вас наедине. Нужен будет мой совет – зовите, я буду у себя.

– Сучок! - донеслось из гостиной злобное шипение Банни на испанском.

- Суч-ка, - наставительно ответил по-испански Эдвард.

И захихикали. Да, за ангельским личиком Банни скрывался отнюдь не ангельский характер! И в кого только она такая уродилась?..

Их мать – хрупкая, молчаливая женщина, золотистые локоны и лучистый взгляд которой унаследовала Банни – постоянно пропадала по многочисленным «санаториям», как сама их называла, оставляя Кейт на нянек и воспитателей.

И вот появилась Банни. Кейт так и не смогла себе объяснить, почему ее родители решились родить второго ребенка. Да и решали ли они что-либо? А может, Банни и вовсе дитя курортного романа? Нет, чушь какая-то!

Как бы то ни было, пока Теа Батиста готовилась к рождению дочери, врачи обнаружили у нее серьезные проблемы с сердцем (как знать - может, как раз из-за беременности они и возникли?), и, не прожив и года, она умерла. Кейт не ощутила, чтобы смерть матери стала для нее переломным моментом: та и при жизни не слишком баловала ее вниманием и заботой. Банни же не помнила мать вовсе, что, правда, не мешало ей иногда изумлять родственников поразительной схожестью с ней: то склонит голову совсем как Теа, то принимается кокетливо покусывать пальчик - да так точно, будто впитала это вместе с грудным молоком! Тетушка Тельма, сестра Теа, глядя на это, начинала причитать: «Банни, детка! Смотрю на тебя – и слезы сами льются из глаз: ты так похожа на мать!»

Кейт же такого умиления у тетушки не вызывала: она была почти полной противоположностью Теа - смуглая кожа, тяжелая походка да и фигуру ее никак не назовешь миниатюрной. С такой внешностью не очень-то пококетничаешь… И уж точно никому в голову не придет назвать ее милой. Зато сучкой – сколько угодно!