Едва переступив порог дома, Кейт отчетливо услышала мужской голос. «Банни!» – строго крикнула она. «Я здесь!», – рявкнула сестра.

Кейт небрежно бросила куртку на скамью в прихожей и направилась в гостиную. На кушетке, с невинным выражением лица, сидела Банни. Она была не по сезону одета в блузку с открытыми плечами. Ее золотистые кудряшки торчали во все стороны. Рядом с ней сидел сын их соседей Минтцев.

Это что-то новенькое. Болезненного вида Эдвард Минтц был на несколько лет старше Банни. Клочки бледных волос, которые он называл усами, Кейт напоминали лишайник. Два года назад он закончил школу, но в колледж не поехал. По словам матери, Эдвард страдал «японской болезнью». «Что за болезнь?» – спросила Кейт. И миссис Минтц объяснила: «Это когда молодые люди запираются в своих комнатах и ничего не хотят от жизни». Только Эдварда тянуло не в комнату, а в застекленную веранду дома семьи Баттиста, которая примыкала к столовой. Там он постоянно валялся на кушетке, обняв колени и покуривая подозрительно маленькие сигареты.

К счастью, романом тут и не пахнет – Банни питает слабость к футболистам. Но правил никто не отменял, поэтому Кейт говорит:

– Банни, ты же знаешь, что свободное время у тебя не для развлечений.

– Какие развлечения?! – возмутилась Банни, округлив глаза. Она подняла с колен открытую тетрадь на кольцах. – Я занимаюсь испанским!

– Неужели?

– Ты что, забыла? Я спрашивала у папы. Сеньора Макджилликади сказала, что мне нужен репетитор. Папа был не против.

– Да, но … – начала Кейт. «Он уж точно не рассчитывал, что это будет какой-то соседский укурок», – подумала она, а вслух дипломатично обратилась к Эдварду:

– Ты хорошо говоришь по-испански, Эдвард?

–Да, мэм. Я его учил два с половиной года.

Кейт не знала, было ли обращение «мэм» нахальством или вежливостью. В любом случае, это было неприятно – она не такая уж старая.

– Я даже иногда думаю на испанском, – добавил он.

Тут Банни захихикала. Она вечно так делала.

– Он меня уже чему-то научил? – сказала она.

Еще одна ее дурацкая привычка – произносить утвердительные предложения с вопросительной интонацией. Кейт же нравилось дразнить Банни, отвечая на такие якобы вопросы, поэтому она сказала:

– Ну мне-то откуда знать? Я только что пришла.

– Что? – не понял Эдвард.

– Не обращай внимания на нее? – ответила в своей манере Банни.

– У меня по испанскому каждый семестр было только «пять» или «пять с минусом», – сказал Эдвард. – Правда, в самый последний год я облажался, но это все из-за стресса.

– Тем не менее, Банни нельзя приглашать к себе молодых людей, когда она дома одна, – сказала Кейт.

– Ну что за унижение! – воскликнула Банни.

– Да уж, не повезло, – ответила Кейт. – Продолжайте. Я буду неподалеку. – И она вышла из комнаты.

– Ун стерво, – буркнула Банни ей вслед.

– УнА стерва, – с умным видом поправил ее Эдвард.

Они оба захохотали. Банни была далеко не такая милая, как про нее думали окружающие.

Как Банни вообще появилась на свет – для Кейт всегда было загадкой. До четырнадцатилетия Кейт их мать – хилая, невыразительная блондинка с розовыми прядями – занималась тем, что без конца моталась по всяким так называемым «местам отдыха». И вдруг родилась Банни. Кейт категорически не понимала, каким образом родители решили, что это хорошая идея. А, может быть, они даже не задумывались об этом. Или приняли решение в момент пылкой страсти. Но такое было еще менее вероятно. В общем, вторая беременность дала осложнения на сердце Теи Баттисты, а быть может, стала причиной болезни, и мать умерла еще до первого дня рождения младшей дочери. Смерть постоянно отсутствовавшей матери мало что изменила в жизни Кейт. Банни же ее вообще не помнила, хотя кое в чем жутко походила на Тею: например, тем, как чопорно приподнимала подбородок, или милой привычкой покусывать кончик указательного пальца. Она как будто узнала все о матери, находясь еще у нее в утробе. Тетя Тельма, сестра Теи, часто говорила: «Господи, Банни! Когда я смотрю на тебя, у меня разрывается сердце. До чего же ты похожа на мать!»

А вот с Кейт все было по-другому. Смуглую, неуклюжую и крупного телосложения Кейт никогда не называли «милой», да и покусывание пальца в ее исполнении выглядело бы нелепо.

Кейт была «уна стерва».