Едва переступив порог дома, Кейт отчетливо услышала мужской голос.
— Банни! — как можно строже позвала она.
— Я зде-е-есь! — нараспев ответила Банни.
Кинув курточку на скамью в прихожей, Кейт вошла в гостиную. Банни сидела на софе: на вид такой ангелочек с пушистыми кудряшками золотистого цвета и ах-каким-невинным выражением лица, на ней была тоненькая кофточка с открытыми плечами явно из летнего гардероба; рядом с ней сидел соседский парень по фамилии Минц.
Такого еше не случалось. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни: нездорового вида молодой человек с плешивой светло-русой бородкой, которая, по мнению Кейт, очень походила на лишайник. Он окончил школу в позапрошлом июне, но так и не поехал учиться в колледж; его мать утверждала, что всему виной была «японская хворь». Когда Кейт спросила, что это за хворь, миссис Минц ответила:«От нее молодые люди становятся затворниками, запираются в спальне и ничего не хотят делать в жизни». Однако вместо спальни Эдвард все время проводил на застекленной террасе, как раз напротив окон столовой в доме Батист, где изо дня в день он сидел в длинном кресле, обнимая колени, и курил подозрительно тонкие сигареты.
Ну ладно, по крайней мере, дела амурные в расчет не шли. (Банни питала слабость к футболистам.) Тем не менее, правило никто не отменял, поэтому Кейт сказала:
— Банни, ты прекрасно знаешь, тебе нельзя принимать гостей, когда ты одна.
— Принимать гостей! — недоуменно воскликнула Банни, округляя глаза. Она приподняла с колен раскрытый блокнот. — Я занимаюсь испанским!
— Ты занимаешься?
— Помнишь, я спросила папу? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила папу и он разрешил?
— Да, но... — начала Кейт.
Да, но он, конечно же, не имел в виду какого-то соседского обкурыша. Однако Кейт не произнесла это в слух. (Из этических соображений.) Вместо этого, она повернулась к Эдварду и спросила:
— А ты, Эдвард, свободно владеешь испанским?
— Да, мэм, у меня он был пять семестров.
Кейт не знала, сумничал ли он или назвал ее "мэм" из вежливости. Как бы то ни было, это обращение подействовало ей на нервы, не такая уж она старая.
— Иногда, я даже думаю по-испански, — прибавил он.
Услышав это, Банни тихонько хихикнула. Она все время хихикала.
— Он меня уже многому научил? — сказала Банни.
У нее была еще одна раздрожающая привычка разговаривать вопросами. Кейт нравилось дразнить Банни, притворяясь, что та и в самом деле ее о чем-то спрашивает, поэтому она ответила:
— Откуда мне знать, меня же здесь не было.
— Что? — не понял Эдвард.
— Не слушай ее? — посоветовала ему Банни.
— У меня по испанскому были только пятерки или пятерки с минусом, — продолжал Эдвард, — не считая последнего года, но тут уж не моя вина. Несладко мне тогда пришлось.
— Ну, и все-таки, Банни запрещено принимать гостей мужского пола, когда она дома одна.
— Это так унизительно! — возмутилась Банни.
— Что поделаешь! Продолжайте, я буду поблизости, - ответила Кейт и направилась к двери. Она слышала, как за ее спиной Банни пробормотала:
— Ун сукко.
— Уна сук-КА, — наставительно поправил ее Эдвард.
Последовал приглушенный взрыв хохота.
Банни не была тем ангелочком, каким казалась со стороны.
Для Кейт так и осталось загадкой, почему Банни вообще появилась на свет. Их мать - рыжеватая блондинка с неброской внешностью, но выразительными глазами (точно такими же как у Банни) не отличалась крепким здоровьем и от рождения Кейт все четырнадцать лет ездила по так называемым "санаториям". И потом вдруг ни с того, ни с сего родилась Банни. Кейт с трудном представляла, как родителям в голову могла прийти мысль о ребенке. Может, никакой мысли и не было, и все случилось от бездумной страсти. Но последнее предположение относилось уже к разряду фантастики.
Как бы то ни было, вторая беременность вскрыла у Тии Батиста какой-то сердечный дефект или возможно послужила его причиной; и года не прошло со дня рождения Банни, как она умерла. Для Кейт мало что изменилось: мать и до этого отсутсвовала в ее жизни. А Банни даже не помнила ее, хотя повадками удивительно походила на мать: манерой держать голову или привычкой покусывать кончик указательного пальца. Казалось даже, что до рождения она специально изучала движения матери. Тетя Тельма, сестра Тии, всегда повторяла: «Ах, Банни, не могу смотреть на тебя без слез! Ты точная копия своей бедной матушки!»
Кейт же на мать совершенно не походила: смуглокожая, крупного телосложения, нескладная.
Она бы выглядела нелепо с пальцем у рта, и никто никогда не называл ее милой.
Кейт была "уна сукка".