Едва открыв дверь, она услышала мужской – вне всякого сомнения – голос.

- Банни! – рявкнула она.

- Тута! – певуче откликнулась Банни.

Кейт швырнула куртку на скамью под вешалкой и вошла в гостиную. Бани, обрамленная воздушно-пенными золотистыми кудряшками, в кофточке с голыми плечами, слишком легкой для нынешней погоды, сидела на диване и невинно хлопала глазками; рядом с ней примостился соседский мальчишка Эдвард Минц.

Интересное кино. Эдвард, хлипкий молодой человек с блеклой кустистой бороденкой, напоминавшей Кейт лишайник, был на пару лет старше Банни. Он окончил школу два года назад, но в колледж, вопреки ожиданиям, так и не уехал – «всё из-за той японской заразы», как утверждала его мама.

- Какой заразы? – поинтересовалась Кейт невзначай.

- Той самой, - ответила миссис Минц, - из-за которой молодые люди запираются в спальнях и отказываются жить полной жизнью.

Однако Эдварда, по-видимому, прельстила не спальня, а застекленная терраса, что выходила прямо на окна столовой семьи Баттистов. На этой террасе он и просиживал день-деньской в шезлонге, обхватив колени и куря подозрительно крошечные сигареты.

Ладно, ничего страшного; по крайней мере, это не любовь. (Банни питала слабость к футболистам). Но правила есть правила.

- Банни, - сказала Кейт, - ты прекрасно знаешь, тебе запрещено принимать гостей и развлекаться, когда ты остаешься дома одна.

- Развлекаться! – изумленно возопила Банни, закатывая глаза. – Да у меня урок испанского! – Она схватила лежащий на коленях блокнот и потрясла им в воздухе.

- Неужели?

- Я просила папу, помнишь? Синьора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила папу, и он сказал «хорошо»?

- Да, но…, - начала было Кейт и осеклась.

«Да, но он, конечно же, не имел в виду соседского мальчишку-укурка!» - хотелось ей заявить, но она тактично промолчала (дипломатия!) и повернулась к молодому человеку:

- Ты на самом деле свободно говоришь по-испански, Эдвард?

- Да, я учил испанский пять семестров, мэм, - отозвался он. Издевался он этим «мэм» или проявлял учтивость – трудно сказать, но Кейт все равно покоробило – рано ее в старухи-то записывать.

- Иногда я даже думаю по-испански, - добавил новоявленный репетитор.

Банни сдержанно хихикнула. Но Банни палец покажи – она захихикает.

- Он уже многому меня научил? - похвасталась она.

Эта раздражающая манера обращать повествовательные предложения в вопросительные также выводила Кейт из себя. В отместку она подкалывала Банни, притворяясь, что принимает ее вопрос за чистую монету. Вот и на этот раз не удержалась, съязвила:

- Откуда же мне знать, меня же с вами дома не было.

- Чего? – опешил Эдвард.

- Не обращай на нее внимания? – отмахнулась Банни.

- По испанскому я всегда получал только отличные оценки, - продолжал Эдвард, - кроме выпускного класса, но это не моя вина. У меня был стресс.

- Понятно. И все же Банни не разрешается принимать молодых людей, когда она дома одна.

- Это несправедливо! – завопила Банни.

- Ничего не попишешь, - пожала плечами Кейт. – Занимайтесь. Я – рядом.

И она вышла из комнаты.

- Ун кретино, - буркнула ей в спину Банни.

- Уна кретина-х, - выразительно хмыкнув, поправил ее Эдвард назидательным тоном.

Парочка затряслась в пароксизме еле сдерживаемого смеха.

Не такая уж Банни и прелесть, как думают все вокруг.

Вообще-то, существование Банни всегда оставалось для Кейт загадкой. Их мама – хрупкая молчаливая блондинка с волосами цвета «розовое золото» и с такими же, как и у Банни, лучезарными глазами все четырнадцать лет, сколько Кейт себя помнила, провела, кочуя из одного так называемого «места отдохновения» в другое. И вдруг – ни с того ни с сего – на свет появилась Банни. У Кейт в голове не укладывалось, как родители на подобное решились. А, может, ни на что они и не решались, а просто поддались умопомрачительной страсти. Хотя в это Кейт совершенно не верила. В любом случае, во время второй беременности у Теи Баттиста обнаружили порок сердца, или, что вполне вероятно, именно вторая беременность этот самый порок и вызвала, и Тея умерла, не дожив до первого дня рождения дочери. Впрочем, для Кейт мало что изменилось – мать она и так почти никогда не видела. А вот Банни ее даже и не помнила, хотя некоторыми чертами – остро вздернутым подбородком или, например, привычкой изящно покусывать кончик указательного пальца - повторяла ее столь явно, что окружающих охватывал мистический ужас. Похоже, в утробе Банни зря времени не теряла, и кропотливо изучала родительницу. Тетя Тельма, сестра Теи, не уставала повторять:

- О, Банни, Небо свидетель - гляжу на тебя, и слезы наворачиваются. Ты просто копия своей бедной мамочки!

Кейт же, напротив, ничем не походила на мать. Смуглая, ширококостная, неуклюжая. Вздумай она погрызть ногти, ее бы подняли на смех, и никто на всем белом свете никогда не называл ее «прелестью».

«Уна кретина» - вот она кто.