Vinegar Girl by Tyler, Anne.

Уже с порога Кейт Баттиста услышала доносившийся из комнаты мужской голос.
– Банни, — позвала она сестру как можно строже, в ответ нежный голос пропел:
– Я здесь!

Кейт скинула пиджак на скамью в прихожей и заглянула в гостиную. Банни — златокудрая, с невинным личиком, в легкой не по сезону блузе с голыми плечами — сидела на диване, а рядом с ней расположился соседский парень Эдвард Минц.

Интересное кино. Эдвард — нездорового вида юноша с такой жидкой пегой бородкой, что, казалось, будто у него лишай — был немногим старше Банни. Он окончил школу два года назад, но дальнейшая учеба как-то не пошла, по словам матери, из-за «чертовой японской заразы». Кейт еще, помнится, не поняла тогда, и миссис Минц объяснила: «Это когда молодежь сидит по своим углам, будто им там клеем намазано, и совсем не думает о будущем». Вот только Эдвард, похоже, приклеился не к своей комнате, а к застекленной веранде, выходившей окно в окно на столовую дома Баттисты. В любое время дня и ночи можно было видеть, как он сидит в шезлонге, обхватив руками колени, и попыхивает подозрительно короткими папиросками.

Вряд ли, это было свидание. Банни всегда нравились крепкие спортивные парни. Но порядок есть порядок, поэтому Кейт напомнила сестре:
– Банни, ты прекрасно знаешь, что тебе запрещено принимать гостей, когда никого нет дома.
– Принимать! — протянула Банни, деланно округляя глаза. Она показала на ученическую тетрадь, лежащую у нее на коленях:
– У меня сейчас урок испанского!
– Урок?
– Ну, да. Помнишь, я говорила папочке? Сеньора Макгилликади считает, что мне нужен репетитор? Я сказала папочке, и он ответил: прекрасно?
«Да, но…», — уже готова была возразить Кейт.

Да, но он не имел в виду балующегося травкой соседского недоумка. Кейт, конечно же, не сказала это вслух, а дипломатично промолчала. Она повернулась к Эдварду и спросила:
– Ты что, свободно говоришь по-испански?

– Да, мэм, я изучал язык два с половиной года, — бодро отрапортовал наглый юнец. Кейт не стала вникать, пошутил Эдвард или был серьезен, но в любом случае, с обращением он явно перестарался: она вовсе не старуха. А тот тем временем невозмутимо добавил:
– Бывает, и думаю по-испански.
Услышав это, Банни подавилась коротким смешком. Она, вообще, часто хихикала — ее многое веселило.
– Он уже столькому меня научил? — сообщила Банни, успокоившись.

Еще одна «милая» привычка Банни: говорить с вопросом в голосе. Кейт нравилось дразнить сестру, делая вид, что она действительно считает, будто Банни спросила о чем-то. Вот и сейчас Кейт «удивилась»:
– Ну, откуда мне знать, ведь меня здесь с вами не было.
– Что? — переспросил Эдвард.
– Ничего, не обращай на нее внимания, и все? — вернула его к разговору Банни.

– У меня по испанскому всегда пятерки были, — снова оживился Эдвард. — Ну, кроме выпускного класса. Да я и не виноват вовсе. Просто, выдохся к концу учебы.

– Тем не менее, — пожала плечами Кейт, — Банни запрещено приглашать к себе мальчиков, когда никого нет дома.
– Это меня унижает! — возмутилась Банни.
– Бедняжка, — притворно вздохнула Кейт и уже другим тоном бросила, уходя: — продолжайте, голубки; я рядом.

– Un bitcho, – процедила ей в спину Банни.
– Una bitch-A, — поправил Эдвард с нажимом на последний слог; и как заправский учитель не торопясь объяснил: сука — женского рода.

И оба чуть не задохнулись от смеха.
Банни вовсе не была хорошей девочкой, какой ее все считали.

Кейт так и не смогла понять смысл появления Банни на свет. Теа Баттиста, их мать — хрупкая гламурная блондинка с такими же, как у Банни, широко распахнутыми глазами — первые четырнадцать лет жизни Кейт либо ложилась, либо выписывалась из какого-нибудь так называемого «санатория». А потом вдруг раз — и родилась Банни. Для Кейт осталось неразрешимой загадкой, почему ее родители посчитали эту затею хорошей. А может, они ничего такого и не считали; может, это был приступ всепоглощающей страсти. Хотя, в такое совсем уже слабо верилось. В любом случае, вторая беременность то ли выявила, то ли вызвала какой-то порок в сердце Теи, и она умерла, когда Банни не исполнилось еще и года. Для Кейт эта смерть мало что изменила, мать в ее жизни почти всегда отсутствовала. Что касается Банни, так она вовсе не помнила матери, хотя удивительно напоминала ее некоторыми повадками: когда застенчиво склоняла голову, например, или кокетливо покусывала самый кончик указательного пальца. Казалось, еще в утробе матери она усвоила все ее уроки. Их тетя Тельма, сестра Теи, любила повторять:
– Ах, Банни, истинный крест, смотрю на тебя и плачу. Ведь вылитая бедняжка-мать!

Зато Кейт совсем не походила на мать. Она была смуглой, крупной, нескладной. Она бы выглядела нелепо, если бы вдруг решила грызть палец. И никому никогда и ни за что не хотелось назвать ее «хорошей девочкой».

Кейт была именно una bitcha.