Зануда


из “Vinegar Girl”, Энн Тайлер


Едва она переступила через порог, как отчетливо услышала мужской голос.


– Банни, – позвала она самым строгим тоном.


– Я здесь! – прокричала в ответ Банни.


Кейт швырнула пиджак на скамью в холле и вошла в гостиную. Банни сидела на диване с невиннейшим лицом, вся в пышных золотых кудрях и в спущенной с плеча не по сезону легкой кофточке, а соседский парень Минтзов сидел рядом.


Это был новый этап. Эдвард Минтз
имел нездоровый вид и был на несколько лет старше Банни, с бледными отметинами на подбородке, напоминавшими Кейт лишай. Два года назад он окончил школу, но в колледж не пошел. Его мать утверждала, что у него «такая японская болезнь». «Что за болезнь?» – спросила однажды Кейт, и миссис Минтз ответила: «Да та, при которой молодежь запирается в себя в комнате и плюет на свое будущее».


Но Эдвард, кажется, предпочел не свою комнату, а застекленную веранду, выходившую на окна столовой дома семьи Баттиста, и мог дни напролет просиживать там в шезлонге, обхватив колени и покуривая подозрительно крошечные сигареты.


Ладно, хорошо: хоть нет опасности романа. (Банни имела слабость к парням с типажом футболистов.) Однако правило есть правило, и Кейт сказала:


– Банни, ты же знаешь, что тебе не разрешается принимать гостей, когда ты одна.


– Гостей! – воскликнула Банни, делая круглые удивленные глаза. Она показала на блокнот «на пружинках» у себя на коленях. – У меня занятие по испанскому!


- Да что ты!


- Я просила папу, помнишь? Сеньора МакХилликудди сказала, что мне нужен репетитор? И я попросила папу и он согласился?


– Да, но…, – начала Кейт.


Да, но он точно не имел в виду какого-то придурка-соседа с травкой. Но Кейт так не сказала. (Дипломатия.) Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:


– Ты ведь отлично говоришь по-испански, Эдвард?


– Да, ма-ам. Учил пять семестров, – ответил он. Она не знала, было ли «ма-ам» сказано с самоуверенной наглостью или серьезно. В любом случае, это раздражало: она была еще не в том возрасте. Он добавил:– Иногда я даже думаю по-испански.


От этих слов Банни хихикнула. Она хихикала от всего.


– А он уже многому меня научил? – сказала она.


Другой ее раздражающей привычкой было превращать утвердительные предложения в вопросы. Кейт нравилось поддразнивать сестру, притворяясь, что она воспринимает это как настоящие вопросы, и она ответила:


– Откуда мне знать? Меня ведь с вами не было.


- Что? – спросил Эдвард, и Банни сказала:


– Да не обращай внимания?


– Я получал «пять» или «пять с минусом» по испанскому каждый семестр, – сказал Эдвард, – кроме как в старшем классе. Но я не виноват, у меня был стресс.


– И все-таки Банни не разрешается принимать гостей-мужчин, когда дома никого нет, – сказала Кейт.


– Это не справедливо! – закричала Банни.


– Не повезло, – сказала ей Кейт. – Продолжайте, я буду рядом, – и вышла.


У себя за спиной она услышала, как Банни прошептала:


– Сучико.


– СучикА, – поправил ее Эдвард тоном учителя.


Последовал короткий приступ подавленного хихиканья.


Банни совсем не была такой милой, как думали о ней другие.


Кейт вообще никогда не был до конца понятен смысл существования Банни. Их мать – хрупкая, покладистая, розовощекая золотоволосая блондинка со сверкающими, как у Банни, глазами – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, мотаясь по разным так-называемым «местам отдыха». Потом неожиданно родилась Банни. Кейт было тяжело представить, как могли ее родители решить, что это будет хорошая идея. Возможно, они ничего и не решали; возможно, это была безумная страсть. Но такое представить было еще труднее. Во всяком случае, вторая беременность обнаружила какой-то дефект в сердце Теи Баттиста, или, возможно, сама вызвала этот дефект, и Тея умерла, когда Банни еще не исполнился год. В жизнь Кейт, которая уже привыкла к отсутствию матери, эта потеря не внесла каких-либо перемен. А Банни даже не помнила мать, хотя некоторые ее жесты были необъяснимым образом похожи на материнские – сдержанные движения подбородка, например, и ее привычка мило покусывать кончик указательного пальца. Как будто она наблюдала за матерью еще во чреве.


Их тетка Тельма, сестра Теи, всегда говорила: «Ах, Банни, клянусь, у меня слезы наворачиваются, когда вижу тебя. Ты ведь копия своей бедной матери!»


Кейт же была совсем не похожа на мать. Она была смуглой, большекостной и неуклюжей. Она выглядела бы нелепо, покусывая палец, и никто никогда не называл ее милой.


Кейт была сучикай.