Vinegar Girl

Едва войдя в дом, она отчетливо услышала мужской голос. "Банни", - позвала она, попытавшись придать своему голосу суровый оттенок.

"Я здесь!" – прокричала в ответ Банни.

Кейт бросила куртку на скамью в коридоре и зашла в гостиную. Банни сидела на диване, ее невиннейшее личико было обрамлено игривыми золотистыми кудряшками. На ней была блузка с открытыми плечами, слишком легкая для стоявшей на дворе погоды. А рядом с ней сидел соседский парень по фамилии Минц.

Это было новое развитие событий. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни. Это был нездорового вида молодой человек с клочковатой бежевой бородкой, напоминавшей Кейт лишайник. Он окончил школу два года назад, но в колледж не отправился. Его мать утверждала, что он страдает «той самой японской болезнью». «Что это за болезнь?» - спросила как-то Кейт. На что миссис Минц ответила: «Это когда молодые люди запираются у себя в спальне и отказываются строить свою жизнь дальше». Правда, Эдвард, похоже, был прикован не к своей спальне, а к застекленной веранде, на которую было обращено окно гостиной семейства Баттиста. Изо дня в день его можно было заметить сидящим там на шезлонге с подобранными к груди коленями и курящим подозрительно маленькие сигареты.

Ну, хорошо: по крайней мере, любовный роман тут вряд ли приключится. (Банни испытывала слабость к молодым людям с телосложением футболистов). Однако правило есть правило, и Кейт сказала:

- Банни, ты же знаешь, что ты не должна принимать гостей, когда ты одна.

- Принимать гостей! – закричала Банни, сделав круглые от изумления глаза. Она подняла блокнот, лежавший у нее на коленях, и заявила:

- У меня урок испанского!

- Неужели?

- Я спрашивала у папы, помнишь? Сеньора Макджилликадди сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила папу, и он согласился?

- Да, но… - начала Кейт.

Да, но он точно не имел в виду какого-то соседского парнишку-наркомана. Вслух этого Кейт, однако, не сказала. (Из чувства такта). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила: «Вы совершенно свободно говорите на испанском, Эдвард?"

«Да, мэм. Я изучал его пять семестров», - ответил он. Кейт не знала, было ли это «мэм» произнесено с издевкой или серьезно. В любом случае это ее раздосадовало: она не была такой уж старой. Эдвард добавил: «Иногда я даже думаю на испанском».

Эта реплика заставила Банни захихикать. Банни вообще хихикала по любому поводу. «Он меня уже так многому научил?» - сказала она.

Еще одной досадной привычкой Банни было превращение повествовательных предложений в вопросительные. Кейт любила подкалывать ее, делая вид, будто думает, что это действительно вопросы, поэтому она сказала: «Откуда же мне знать? Я же только пришла».

- Что? - спросил Эдвард.

- Не обращай на нее внимания, - ответила ему Банни.

- Я получал «пятерку» или «пятерку с минусом» по испанскому в каждом семестре, - сказал Эдвард. - За исключением выпускного класса. И это было не по моей вине. Я тогда испытывал некоторый стресс.

- И все-таки, - сказала Кейт, - Банни не разрешается принимать посетителей мужского пола, когда никого другого нет дома.

- Ой! Это унизительно! – закричала Банни.

- Вот ведь не повезло! – ответила Кейт. – Продолжайте. Я буду поблизости.

И она направилась к выходу.

Кейт услышала, как за ее спиной Банни прошептала: «Ун суко». «Уна сукА», - поправил ее Эдвард наставническим тоном. И они тихонько захихикали.

Банни вовсе не была столь милой, как о ней думали окружающие.

Кейт никогда толком не понимала, почему Банни вообще существует. Их мать – хрупкая, сдержанная блондинка с розовой кожей, золотистыми локонами и такими же, как у Банни, глазами-звездочками – первые четырнадцать лет жизни Кейт то и дело попадала в так называемые реабилитационные центры. А затем внезапно родилась Банни. Кейт было трудно представить, почему ее родители посчитали, что рождение Банни будет хорошей идеей. А, может быть, они так вовсе и не считали; может быть, все дело было в сиюминутной страсти. Но это было еще труднее себе представить.

Как бы то ни было, вторая беременность усугубила какой-то сердечный порок Теи Баттисты или, возможно, даже привела к образованию этого порока, и она умерла еще до первого дня рождения Банни. Для Кейт больших изменений не произошло: мать и так практически не принимала участия в ее жизни. А Банни мать даже не помнила, хотя некоторые ее жесты были странным образом похожи на материнские – например, манера держать подбородок и привычка мило покусывать самый кончик указательного пальца. Как будто бы она изучала мать, еще находясь в утробе. Их тетя Тельма, сестра Теи, всегда говорила: «О, Банни, клянусь, что каждый раз, как я тебя вижу, мне хочется плакать. Ты – точная копия своей бедной матери!»

Кейт, напротив, совсем не была похожа на их мать. Она была смуглой, с широкой костью и неуклюжей. Если бы она стала грызть ногти, это выглядело бы нелепо. И никто никогда не называл ее милой.

Кейт была «уна сука».