Уксусная малышка

Отрывок из книги Энн Тайлер

Стоило войти в дом, как до нее отчетливо донесся мужской голос.
- Банни! - строго позвала она.
- Тут! - отозвалась Банни.
Бросив куртку на скамейку в холле, Кейт вошла в гостиную. Банни сидела на диване: с невинным личиком в обрамлении золотистых кудряшек, в блузке с оголенными плечами - совсем не по сезону; соседский мальчишка Минц сидел рядом.
Дело приняло новый оборот. Эдвард Минц был старше Банни на несколько лет. Молодой человек нездорового вида, с редкими бежевыми бакенбардами, напоминавшими Кейт лишайник. Он окончил школу еще два июня назад, но так и не смог поступить в колледж; как-то его мать сказала, что он подхватил «эту японскую болячку».
- Какую?- спросила Кейт, и миссис Минц ответила: - Ту, которая заставляет молодежь запираться в комнатах и отказываться жить своей жизнью.
Прямо в точку, за исключением того, что Эдвард казался привязанным не к своей комнате, а к застекленному крыльцу напротив окна столовой Баттистас. Там он, обхватив колени, дни и ночи просиживал на длинном кресле и курил подозрительные тонкие сигареты.
Так, хорошо: хотя бы романом тут не пахнет (Банни питала слабость к футболистам). Однако, правило есть правило, поэтому Кейт сказала:
- Банни, ты знаешь, я тебя тут одну не развлекаться оставляю.
- Развлекаться?! - воскликнула Банни, и в ее округлившихся глазах отразилось недоумение. Она подняла лежавшую на ноуте раскрытую тетрадь. - У меня урок испанского!
- У тебя?!
- Помнишь, я просила у папы? Сеньора МакГилликади сказала, что мне нужен репетитор? Папа же мне разрешил?
- Да, но... – начала было Кейт.
Да, но тогда речь шла не о соседском мальчишке-куряге. Впрочем, вслух это Кейт (дипломатично) не произнесла. Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:
- Ты свободно говоришь по-испански, Эдвард?
- Да, мэм, пять семестров учил, - ответил он. Кейт не знала, было ли это «мэм» сказано серьезно или с тонкой издевкой. В любом случае, это неприятно: она не настолько стара. А Эдвард продолжил:
- Иногда я даже думаю на испанском.
Банни прыснула. Она смеялась над любым пустяком.
- Он уже столькому меня научил? - сказала она.
Еще одна раздражающая привычка: превращать утверждения в вопросы. В таких случаях Кейт нравилось подкалывать ее, притворяясь, будто принимает вопросы за настоящие. Поэтому она ответила:
- Откуда же мне знать? Меня с вами дома не была.
- Что? - не понял Эдвард, но Банни отмахнулась: - Забей.
- У меня по испанскому каждый семестр были только «отлично» или «отлично с минусом», - сказал Эдвард, - кроме последнего, но там я ни при чем. У меня был стресс.
- И все же, - сказала Кейт. - Банни не положено принимать гостей мужского пола, когда она дома одна.
- Нет! Это унизительно! - воскликнула Банни.
- Жизнь несправедлива, - сказала ей Кейт. - Продолжайте. Я рядом. - И вышла.
Кейт услышала, как Банни прошипела ей в спину по-испански: «Un bitcho» («Суко»).
- Unabitch-AH (Сук-А), - менторским тоном поправил ее Эдвард.
Оба издали смешок, замаскированный под кашель.
Банни была далеко не такой милой, как думали многие.
Кейт часто терялась в догадках, как Банни вообще могла существовать. Их мать – хрупкая, невзрачная блондинка с крашеными в розовый кончиками волос и сияющими как у Банни глазами – провела первые 14 лет жизни Кейт, экспериментируя с различными, так называемыми, «средствами расслабления». А потом вдруг появилась Банни. Кейт с трудом представляла, как ее родители решились поддержать эту идею. Может, они и не поддерживали; может, это просто было сиюминутным порывом, что представить еще сложнее. При любом раскладе, во время второй беременности проявилась, а может, она же и спровоцировала болезнь сердца Ти Баттисты, и та умерла, не успев отпраздновать даже первый день рождения Банни. Что до Кейт, то в ее жизни перемен не произошло, ведь и раньше матери постоянно не было рядом. А Банни ее даже не помнила, хотя некоторые их жесты были до жути похожими: например то, как Банни опускала подбородок или по привычке грызла кончик ногтя указательного пальца. Как будто она научилась этому еще у матери в утробе. Их тетка Тельма, сестра Ти, постоянно восклицала:
- Банни, клянусь, до слез больно видеть тебя! Если б ты не была копией своей бедной мамы…
Кейт же, напротив, совершенно на нее не походила. Она была темнокожей, ширококостной и неуклюжей. Ей бы и в голову не пришло грызть ногти, и никто никогда не называл ее милой.
Кейт была una bitcha.