Едва войдя в дом, она услышала отчетливо мужской голос.

− Банни, − позвала Кейт самым строгим тоном, на который была способна.

− Мы тут! − откликнулась Банни.

Бросив куртку на скамью в прихожей, Кейт вошла в гостиную. Банни сидела на диване во всем великолепии воздушных золотистых кудрей и ангельски-невинного личика, в обнажавшей плечи блузке − слишком тонкой, совсем не по сезону. Рядом с ней устроился соседский парень по фамилии Минц.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минц, на несколько лет старше Банни: нездорового вида молодой человек с белесой клочковатой порослью на подбородке, казавшейся Кейт похожей на лишайник. Школу он закончил еще в позапрошлом июне, но в колледж так и не отправился; его мать уверяла, что он подхватил «эту японскую болезнь». «Что за болезнь?» − спросила Кейт,и миссис Минц объяснила: «Это когда молодые люди запираются в своей комнате и не хотят ничего делать в жизни». Вот только Эдвард, казалось, окопался вовсе не у себя в комнате,а на застекленной веранде, прямо напротив окна столовой семьи Баттиста; можно было наблюдать, как он сидит там днями напролет в шезлонге, обхватив рукой колени и покуривая
подозрительно маленькие папироски.

Так, ладно: по крайней мере, влюбленность не грозит (Банни питала слабость к молодым людям спортивного типа). Однако правила есть правила, поэтому Кейт сказала:

− Банни, ты же знаешь, тебе нельзя принимать гостей, когда ты одна дома.

− Гостей! − воскликнула Банни, изумленно округлив глаза. Она продемонстрировала лежавшую на коленях открытую тетрадь на пружинке: − У меня урок испанского!

− Какого испанского?

− Я же у папы спросила разрешения, помнишь? Сеньора Макгилликади сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила папу, и он сказал «ладно»?

− Да, но... − начала было Кейт.

Да, но не мог же он иметь в виду прокуренного марихуаной соседского парня. Но вслух такое Кейт произносить не стала (дипломатия!). Вместо этого, она повернулась к Эдварду и спросила:

− Ты что, хорошо знаешь испанский, Эдвард?

− Да, мэм, я его два с половиной года в школе учил, − ответил тот. Трудно было понять, всерьез он назвал ее «мэм» или издевался. В любом случае, у Кейт это вызвало раздражение: не старуха же она!

− Иногда я даже думаю по-испански, − добавил Эдвард.

В ответ на это Банни тихонько хихикнула. Банни вообще хихикала по любому поводу.

− Он мне уже столько всего объяснил? − сказала она.

Уж такая у нее была раздражающая манера (одна из многих) − произносить повествовательные предложения, словно вопросы. Кейт нравилось ее поддевать, притворяясь, будто она и впрямь считает эти фразы вопросами, поэтому она ответила:

− Откуда мне знать − меня же здесь с тобой не было!

− Что? – спросил Эдвард, и Банни сказала ему:

− Не обращай на нее внимания?

− У меня во всех полугодиях по испанскому было «отлично» и «отлично с минусом», − продолжил Эдвард, − кроме последнего класса, но там не моя вина. У меня тогда в жизни было много стресса.

− Да, но все же, − заявила Кейт, − Банни нельзя принимать мужчин, когда она одна дома.

− О! Это так унизительно! − воскликнула Банни.

− Что поделаешь, не повезло, − сказала ей Кейт. − Продолжайте, я тут рядом, − и она вышла из комнаты.

− Ун стервьо, − донесся ей вслед голос Банни.

− Уна стервьЯ, − менторским тоном поправил Эдвард.

Оба они разразились неудержимым приступом хихиканья.

Банни была вовсе не такой милой, как считали окружающие.

Кейт так и не удалось понять, откуда Банни вообще взялась. Их мать − хрупкая, тихая, розово-золотистая блондинка с такими же звездчатыми глазами, как у Банни − первые четырнадцать лет жизни Кейт провела, меняя различные «санатории» (так это называлось). Затем, ни с того, ни с сего, родилась Банни. Кейт было трудно представить, каким образом ее родители на такое решились. Может, они и не решались; может, дело было в бездумной страсти. Но такой сценарий вообразить было еще сложнее. Так или иначе, во время второй беременности у Теи Баттиста обнаружилась какая-то проблема с сердцем − а может, беременность и вызвала проблему − и она умерла, не дожив до первого дня рождения Банни. Для Кейт это мало что изменило, материнское отсутствие было ей давно привычно. Банни же мать вообще не помнила, хотя некоторые ее жесты были поразительно похожи − например, целомудренно-застенчивый наклон подбородка, или привычка изящно покусывать самый кончик указательного пальца. Можно было подумать, что она подсматривала за матерью, еще находясь в утробе. Тетя Тельма, сестра Теи, всегда говорила: «Ох, Банни, честное слово, слезы наворачиваются, когда тебя вижу. Ну просто вылитая копия твоей бедной мамы!»

Кейт же, напротив, на мать совсем не походила. Кейт была смуглой, ширококостной и нескладной. Если б она принялась кусать палец, это выглядело бы нелепо, и милой ее никто никогда не называл.

Кейт была «уна стервья».