Едва Кейт зашла в дом, как отчётливо услышала мужской голос. «Банни!» – позвала она своим самым строгим тоном.
- Я здесь! – отозвалась сестра.
Кейт бросила куртку на скамейку в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване: пушистая копна золотых кудрей, легкая не по сезону кофточка, обнажающая плечо, и лицо – ну такое наивное. Рядом с девчонкой расположился соседский парень, Эдвард Минц.


Это было что-то новенькое. Эдвард, болезненного вида юноша c клокастой тусклой бородкой, напоминающей лишайник, был старше Банни на несколько лет.


Он закончил школу 2 года назад, но в колледж поступить не смог. Его мать твердила, что сын страдает какой-то «японской болезнью».
- Так что это за болезнь? – однажды спросила Кейт.
- Это когда молодые люди запираются у себя в комнатах и отказываются жить дальше, - ответила миссис Минц. Однако же, её сын предпочел уединиться вовсе не в стенах своей спальни. Окна столовой семьи Баттиста выходили на застеклённое крыльцо Минцев, где и заточил себя Эдвард. День за днём можно было наблюдать, как он сидит в шезлонге, обхватив колени, и покуривает подозрительные папироски.


Ну что ж, романа между ними можно не опасаться (слабостью Банни были футболисты). И всё же, правило есть правило, и Кейт сказала:
- Банни, ты ведь знаешь, что тебе нельзя развлекаться, когда ты одна дома.

- Развлекаться?! – воскликнула сестра, округлив изумлённо глаза. – Она показала открытый блокнот на спирали, лежащий на её коленях. – Я занимаюсь испанским!

- Чем?

- Помнишь, я спрашивала у папы? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор? Я поговорила с папой, и он мне разрешил?
- Да, но… - начала было Кейт.


Да, но он точно не имел ввиду какого-то соседского придурка. Из дипломатических соображений Кейт решила не озвучивать эту мысль, а повернулась к парню и спросила: «Эдвард, ты свободно владеешь испанским?»


- Да, мэм, я занимался 5 семестров, - ответил он. Кейт покоробило это «мэм», сказанное то ли всерьёз, то ли с издёвкой. Она не настолько стара, чтобы её так называли.
- Иногда я даже думаю на испанском, - продолжил сосед.


Услышав эти слова, Банни хихикнула. Глупо хихикать она могла над чем угодно.
- Он уже многому меня научил? - сказала она.
Была у Банни раздражающая привычка сообщать о чём-либо с вопросительной интонацией.
Кейт нравилось дразнить сестру, притворяясь, будто ей действительно задали вопрос. Поэтому она сказала: «Откуда мне знать, меня ведь не было с вами дома».
- Что? – спросил Эдвард.
- Не обращай на неё внимания? - ответила ему Банни.


- У меня всегда было 5 или 5 с минусом по испанскому, - стал объяснять Эдвард, - кроме выпускного класса, но в этом не моя вина. У меня был стресс.


- И тем не менее, - сказала Кейт, - Банни не разрешается приводить в гости мужчин, когда больше никого нет дома.


- Но это же унизительно! – закричала Банни.


- Да, не повезло тебе, – ответила Кейт. – Продолжайте заниматься, я буду рядом, – и демонстративно вышла из комнаты.


Вдогонку она услышала бормотание Банни:
- Уно стерво.
- УнА стервА, - поправил её Эдвард назидательным голосом, и они вдвоём прыснули со смеху.


Банни даже близко не была такой милой, какой её считали другие.


Кейт никогда не могла понять, почему Банни вообще появилась на свет. Их мать была болезненной молчаливой женщиной с золотисто-розовыми волосами и лучистыми глазами, такими же, как у Банни. Первые четырнадцать лет жизни Кейт мать провела, скитаясь по так называемым «спецсанаториям».
А потом неожиданно родилась Банни. Кейт было трудно представить, как могли её родители решиться на это. Хотя, быть может, они и не решали ничего, а всему виной стала умопомрачительная страсть. Но вообразить такой ход событий было ещё труднее.


Как бы то ни было, но во время второй беременности у Теа Баттисты был обнаружен порок сердца, возможно вызванный как раз этой беременностью. Женщина не дожила до первого дня рождения младшей дочери. Для Кейт, которая очень редко виделась с матерью, её смерть мало что изменила. А младшая сестра и вовсе не помнила маму, хотя некоторыми чертами и повадками была до боли на неё похожа. Например, её манера скромно поджимать подбородок, или привычка изящно грызть кончик указательного пальца – казалось, будто всему этому она научилась в утробе матери. Тётя Тельма, сестра Теа, всегда говорила: «Ах, Банни! Клянусь, я не могу смотреть на тебя без слез. Ты просто копия своей бедной матери!»


Кейт же, напротив, была совсем не похожа на мать: смуглая, ширококостная и неуклюжая. Она бы выглядела нелепо, приди ей в голову грызть палец. И никто никогда не называл её милой.


Кейт была «уна стерва».