Энн Тайлер «Брюзга».

Не успела она войти, как отчетливо услышала мужской голос.
- Банни! – позвала она своим самым суровым тоном.
- Я здесь! – пропела Банни.
Кейт бросила свой пиджак на кушетку в прихожей и вошла в гостиную. Банни сидела на диване, с самым невинным лицом, обрамленным золотыми кудряшками, в легкой блузочке – совершенно не по сезону – спадавшей с одного плеча; рядом с ней сидел сын Минтцев, их соседей.


Это было что-то новенькое. Эдвард Минтц был на несколько лет старше Банни, с нездоровым цветом лица и клочковатыми бакенбардами, напомнившими Кейт лишайник. Два года назад он закончил школу, но так и не поступил в колледж. Его мать объявила, что у него «японская болезнь».
- Какая еще болезнь? – поинтересовалась Кейт.
- Такая, при которой молодые люди закрываются в своих комнатах и отказываются решать, что им делать со своей жизнью дальше.
Вот только Эдвард оказался прикованным не к своей комнате, а к стеклянной террасе, которая выходила на окно гостиной семьи Баттиста. День за днем он просиживал в кресле, обхватив колени, и курил подозрительно тонкие сигареты.


Ну, по крайней мере, опасности романа нет, потому что Баннин типаж – широкоплечие игроки в американский футбол. Но правила есть правила, поэтому Кейт продолжила:
- Банни, ты же знаешь, что не можешь развлекаться, когда остаешься дома одна.
- Развлекаться? – вскричала Банни. Глаза ее стали круглыми, а взгляд - ошеломленным. Она подняла с колен тетрадь на кольцах и показала ее Кейт, – У меня урок испанского!
- В самом деле?
- Мне папи разрешил, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила у папи, и он сказал: хорошо?
- Да, но... – начала Кейт.
«Да, но он определенно не имел в виду соседского сына-наркомана», – подумала Кейт, но вслух этого не сказала. Вместо этого она повернулась к Эдварду и произнесла:
- Вы свободно владеете испанским, Эдвард?
- Да, мэм. Я изучал его пять семестров, - она не знала, было ли «мэм» сказано серьезно, или он над ней издевался. Тем не менее, это ее задело – она не была настолько старой!
– Иногда я даже думаю на испанском, - продолжил он.
Банни рассмеялась. Ее смешило практически всё.
- Он уже многому меня научил? – объявила она.
Еще одна ее раздражающая привычка: говорить утвердительные предложения с вопросительной интонацией. Кейт любила подкалывать ее с этим, отвечая ей, как будто Банни действительно задавала вопросы, поэтому сейчас она сказала:
- Откуда мне знать, меня с вами не было.
- Что? - удивился Эдвард.
- Не обращай на нее внимания? – сказала Банни.
- У меня всегда были пятерки или пятерки с минусом, – объяснил Эдвард, – За исключением последнего года. Но то была не моя вина, я находился в ужасном стрессе.
- Ну, все равно, – сказала Кейт, – Банни нельзя приглашать к себе мальчиков, когда никого нет дома.
- О! Это унизительно! – вскричала Банни.
- Не везет тебе, – парировала Кейт, – Продолжайте. Я буду поблизости.
И она вышла из комнаты. Она услышала, как Банни позади нее пробормотала:
- Уно стерво.
- Уна стерва, – поучительным тоном поправил ее Эдвард.
И они зашлись в истерических смешках.


Банни совсем не была такой милой, какой казалась. Кейт в принципе не понимала, почему Банни существует на этом свете. Их мать – хрупкая, молчаливая блондинка с золотисто-рыжими волосами и такими же, как у Банни, блестящими глазами – провела первые четырнадцать лет после рождения Кейт по пансионатам. А потом внезапно родилась Банни. Кейт не представляла, почему ее родители решили, что это может быть хорошая идея. Возможно, они не планировали, и это всего лишь был результат бездумной страсти. Однако, представить последнее было еще труднее. В любом случае, вторая беременность выявила какой-то дефект в работе сердца Теи Баттиста – или стала причиной этого дефекта – и она умерла еще до того, как Банни исполнился годик. Для Кейт, не видевшей мать почти всю свою жизнь, смерть той почти не сыграла роли. А Банни вообще не знала маму. Тем не менее, в их мимике было что-то до жути одинаковое: то, как Банни выставляла подбородок, или, например, когда она мило покусывала кончик указательного пальца. Было такое ощущение, будто она изучала их мать, находясь у нее в утробе. Их тетя Тельма, сестра Теи, всегда говорила: «Ох, Банни, ты просто копия своей матери, я плакать готова, когда смотрю на тебя!».


Кейт, с другой стороны, ничем не была похожа на мать. Она была смуглокожей, ширококостной и неуклюжей. Если бы она когда-нибудь попытала прикусить кончик пальца, это бы выглядело абсурдно. И никто никогда не называл ее миленькой.
Кейт была уна стерва.