Она едва успела переступить порог, как услышала отчетливый мужской голос.

- Банни, - позвала она ее самым суровым тоном.
- Я здесь! – откликнулась Банни.

Кейт кинула свой пиджак на лавку в прихожей и зашла в гостиную. Банни, с легкими золотыми локонами и таким невинным лицом, в блузке с открытыми плечами, слишком легкой для этого времени года, сидела на диване; рядом с ней сидел соседский мальчик Минтц.

Это было что-то новенькое. Эдвард Минтц, нездорового вида молодой человек, с покрытыми пятнами бежевым подбородком и усами, что напомнило Кейт лишай, был на пару лет старше Банни. Он выпустился из школы два года назад, но не поступил в колледж; его мать утверждала, что он страдает «этой японской болезнью».
- Что это за болезнь? – спросила Кейт, и миссис Минтц ответила:
- Молодые люди закрываются в своих спальнях и отказываются что-либо делать.
Разве что Эдвард был привязан не к своей комнате, а к застекленному балкону, из которого было видно окно столовой Баттисты. Можно было видеть, как изо дня в день он сидел на шезлонге, обняв колени, и курил подозрительно тонкие сигареты.

Ладно, во всяком случае, любовью тут не пахнет. (Слабостью Банни были футболисты.) Но правила есть правила, поэтому Кейт сказала:
- Банни, ты же знаешь, что не можешь принимать гостей, когда находишься одна дома.
- Принимать гостей! – выкрикнула Банни, округлив в недоумении глаза. Она подняла блокнот на спирали, который лежал у нее на коленях.
- У меня урок испанского!
- Урок испанского?
- Я спрашивала у Папы, помнишь? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор? И я спросила у Папы и он дал добро?
- Да, но… - начала Кейт.

Да, но речь шла точно не о каком-то соседе-наркомане. Кейт этого все-таки не сказала. (Дипломатия.) Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:
- Эдвард, ты очень свободно говоришь по-испански?
- Да, мэм, я учил его два с половиной года, - ответил он.
Она не знала, сказал он «мэм» в шутку или серьезно. В любом случае, это раздражало; она не такая старая.
- Иногда я даже думаю по-испански, - сказал он.

От этих слов Банни захихикала. Ее смешило все.
- Он уже многому меня научил? - сказала она.

У нее была раздражающая привычка превращать все повествовательные предложения в вопросительные. Кейт нравилось издеваться над ней, делая вид, будто она думает, что это и правда вопрос, поэтому она сказала:
- Откуда мне знать, меня же не было с вами дома.
-Что? – спросил Эдвард.
- Не обращай внимания? – сказала Банни.

- У меня по испанскому за каждый семестр были пятерки или пятерки с минусом, - сказал Эдвард, - за исключением выпускного класса, но в этом даже не было моей вины. Просто у меня был стресс.
- И все же, - сказала Кейт, - Банни нельзя принимать гостей-мальчиков, когда никого нет дома.
- Боже! Какой позор! – вскричала Банни.
- Не везет так не везет, - ответила ей Кейт. – Продолжайте. Я буду рядом.
И она вышла.
За спиной она услышала, как Банни бормочет «Un bitcho».

- Una bitch-AH, – поправил ее Эдвард поучительным тоном.

Они тихо заржали.

Банни и вполовину не была такой милой, как думали другие.

Кейт даже никогда не понимала почему Банни существует. Их мать – хрупкая, ничем не приметная блондинка с золотисто-розовыми волосами, большими глазами и длинными ресницами, которые достались Банни, - провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, заселяя и выселяя разные «отдыхающие кошельки», как их называли. Тогда вдруг и родилась Банни. Кейт было трудно представить, как родители пришли к тому, что это хорошая мысль. Может, они ничего и не решали; может, это было делом безумной страсти. Но это представить еще труднее. Как бы там ни было, вместе со второй беременностью, у Тэа Баттисты обнаружили порок сердца, или беременность его и вызвала; Тэа умерла еще до первого дня рождения Банни. Кейт привыкла к отсутствию матери и ее смерть ничего не изменила. Банни даже не помнила их матери, хотя жесты Банни были страшно похожи – например, хмурить подбородок, задумываясь, или привычка закусывать кончик указательного пальца. Выглядело, будто она изучила их мать изнутри чрева. Их тетя Тэльма, сестра Тэи, всегда говорила:
- Банни, клянусь, каждый раз, как вижу тебя, мне хочется плакать. Ты просто копия твоей бедной матери!

С другой стороны, Кейт совсем не была похожа на мать. Она была смуглой, с широкой костью и неуклюжей. Она бы выглядела смешно, кусая палец. Никто никогда не называл ее милой.

Кейт была una bitcha.