Строптивица


from 'Vinegar Girl' Tyler, Anne.


Едва переступив порог, Катарина услышала в доме несомненно мужской голос и воскликнула как можно строже:

– Банни!

- Мы здесь! – певуче отозвалась Банни.


Кэт бросила куртку на скамью в холле и направилась прямиком в гостиную. На диване сидела Банни с преувеличенно невинным выражением лица, обрамленного роскошными золотыми локонами, и в не по сезону легком топе на одно плечико, а рядом с ней пристроился сын соседей, Минцев.


Это что-то новенькое. Эдвард Минц - молодой человек болезненного вида на несколько лет старше Банни, с клочковатыми пегими усишками и бороденкой; каждый раз, когда Кэт его видела, ей казалось, что растительность расползаются по его лицу лишайными разводами. Он окончил школу два года назад, но поступить в колледж так и не собрался; его мать во всем винила «эту японскую хворь». Когда Кэт поинтересовалась, что за хворь такая, миссис Минц объяснила: “Ну, когда молодежь сидит безвылазно у себя по спальням и отказывается жить нормальной жизнью». Эдвард действительно изо дня в день сидел сиднем в шезлонге, подтянув колени к груди, но не в спальне, а на застекленной веранде, выходящей на окна столовой в доме Батиста, и покуривал сигаретки, подозрительно напоминавшие малым своим размером косячки.


Ну что ж, хоть тут обойдется без романа. (Банни питала слабость к широкоплечим парням мощного спортивного телосложения). Однако правило есть правило, и Кэт упрекнула сестру:


- Банни, ты же знаешь: никаких гостей, пока ты дома одна!


- Каких еще гостей?! – Глаза у Банни сразу сделались круглые-круглые и удивленно-обиженные. Она воздела кверху блокнотик на спиральке, который до этого держала открытым на коленях. – У меня урок испанского!


- Да что ты говоришь?!


- Я просила папу, помнишь? Сеньора Макджилликади сказала же, что мне нужен репетитор? А я спросила у папы, и он сказал, что ладно?


- Да, но... – начала было Кэт.


Да, папа действительно дал согласие – но уж никак не на укуренного сына соседей. Впрочем, Кэт решила не озвучивать этот комментарий (Будем же дипломатичны!). Но не удержалась - заметила Эдварду:


- Вот уж не знала, что ты большой спец по испанскому.


- Да, мэм, прослушал курс на пять семестров.


Кэт не смогла понять по его тону - это он так издевается или всерьез насчет «мэм»? В любом случае обидно – не такая уж она и старая.


Эдвард добавил:


- Я иногда даже думаю по-испански.


Банни хихикнула. Ей только палец покажи – уже смеется.


- Он хорошо объясняет? Я уже столько всего выучила?


Ее манера говорить с интонацией, превращающей утверждения в вопросы, тоже неизменно раздражала Кэт, которая в отместку притворялась, будто сестра действительно о чем-то спрашивает ее. Вот и сейчас она ответила:


- Откуда мне знать? Я же не присутствовала на вашем занятии.


- Что? – не понял Эдвард, а Банни шепнула ему:


- Не обращай внимания?


- У меня во всех семестрах было по испанскому или круглое «отлично», или «отлично» с минусом, - принялся объяснять Эдвард. – Только в выпускном классе оценку снизили, но тут нет моей вины – у меня был в тот период стресс.


- Как бы то ни было, - вернулась Кэт к больному вопросу, - Банни не разрешается приглашать в гости мужчин, когда она дома одна.


- Это унизительно! – воскликнула Банни.


- Увы! – ответила Кэт. – Продолжайте. Я буду поблизости.


И вышла из комнаты.


И еще успела услышать, как Банни пробормотала ей в спину:


- Un bitcho – «стервец».


- Una bitch-A – «стерва», женский род, - назидательно поправил Эдвард.


После чего оба фыркнули, пытаясь подавить приступ смеха.


Вопреки мнению окружающих, Банни была отнюдь не прелесть.


Кэт так и не поняла окончательно, с какой стати Банни появилась на свет. Первые четырнадцать лет жизни Катарины их мать, молчаливая хрупкая женщина с золотыми локонами, слегка отливающими в розовый цвет, и такими же, как у Банни, звездными глазами, практически не выписывалась из различных так называемых «реабилитационных центров». А потом вдруг, ни с того ни с сего, родилась Банни. Кэт даже не пыталась выяснить, из каких соображений родители решились на второго ребенка. Впрочем, очень может быть, ни на что они не решались, а случившееся стало результатом бездумной вспышки страсти. Но вторая беременность либо спровоцировала у Теа Батиста ускоренное развитие затаившейся до поры болезни сердца, либо непосредственно вызвала эту болезнь, и мать умерла, когда Банни не исполнилось еще даже года. Для Кэт практически ничего не поменялось: мамы и так не было рядом с ней на протяжении всей ее прежней жизни. А Банни маму вообще не помнит, хотя иногда до жути напоминает ее - даже жестами, например, манерой застенчиво прятать подбородок в воротник или привычкой мило прикусывать самый кончик указательного пальца, словно она еще до рождения старательно изучала и тщательно копировала маму. Их тетя Тельма, сестра Теа, каждый раз восклицала:


- Банни, когда я тебя вижу, с трудом удерживаюсь, чтоб не разрыдаться. Ты просто вылитая мама, земля ей пухом!


А вот Катарина, смуглокожая, ширококостная и нескладная, абсолютно ничем не походила на мать. Кэт смотрелась бы полной идиоткой с пальцем во рту, и никто ни разу не назвал ее «прелестью».


Кэт была una bitcha - стервоза.