Энн Тайлер
Язва

Как только она зашла, где-то в доме послышался голос – незнакомый, мужской.
– Банни, – позвала она самым строгим тоном.
– Войдите! – пропела Банни в ответ.


Кейт бросила куртку на скамеечку в прихожей и прошла в гостиную. Банни устроилась на диванчике: облако золотистых кудряшек, невинное личико… блузка с огромным вырезом, слишком уж легкая для этого времени года. А рядом сидел Минц – парень из соседнего дома.


Это что-то новенькое. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни – парень потасканного вида, с клочковатыми сивыми усами до подбородка. Не усы, а какой-то лишайник. Два года назад Минц окончил школу, но в колледж так и не поступил. Его мать утверждала, что все из-за «этой японской болезни». На вопрос Кейт миссис Минц ответила:
– Это когда молодые люди запираются у себя в спальне и не хотят жить собственной жизнью.
Судя по всему, Эдвард обитал не в спальне, а на застекленной веранде – ее было видно из окна столовой; там он просиживал целыми днями в шезлонге, обхватив колени и куря подозрительные тонкие сигаретки.


Ну, слава богу: по крайней мере, романом здесь не пахнет. (Слабостью Банни были футболисты и им подобные типы). Однако правила есть правила, и Кейт сказала:
– Банни, ты знаешь, что тебе нельзя развлекаться, когда ты одна дома?


– Развлекаться! – выкрикнула Банни. Она округлила глаза и злобно взглянула на Кейт, потом показала блокнот на спирали – он лежал у нее на коленях. – У меня урок испанского!


– Неужели?


– Помнишь, я просила папу? Сеньора Мак-Джилликадди сказала, что мне нужен учитель. Ну я и попросила папу, и он согласился!


– Да, но… – начала Кейт.


Да, но он вряд ли имел в виду такого придурка-соседа. Впрочем, Кейт этого не сказала. (Дипломатия). Она повернулась к Эдварду и спросила:
– Эдвард, а вы знаете испанский в совершенстве?

– Да, мэм. Я проучился пять семестров, – ответил он. Неизвестно, чего было больше в этом «мэм» – серьезности или нахальства. Так или иначе, было обидно – ведь она вовсе не старуха. Он прибавил:
– Иногда я даже думаю на испанском.


Банни хихикнула. Банни то и дело хихикала.
– Он уже многому меня научил, да-а? – протянула она.


Еще одна раздражающая привычка: превращать утвердительные предложения в вопросы. Кейт нравилось подначивать ее и изображать, будто на самом деле услышала вопрос. Поэтому она ответила:
– Ну не знаю. Меня же не было тут, с тобой.


Эдвард сказал:
– Чего?
А Банни ему:
– Просто не обращай внимания, да-а?


– У меня в каждом семестре по испанскому было пять или пять с минусом, – обиделся Эдвард, – кроме последнего года, и то не по моей вине. Я пережил огромный стресс.


– Ну, все равно, – сказала Кейт, – Банни нельзя принимать гостей-мужчин, когда она одна в доме.


– Вот как! Это унизительно! – крикнула Банни.


– Ничего не поделаешь, – стояла на своем Кейт. – Продолжайте; я буду тут, рядом. – И она вышла.


Она услышала, как у нее за спиной Банни пробормотала:
– Ун стервозо.
– Уна стервоз-А, – поправил ее Эдвард назидательным тоном.
Они сдавленно захихикали.


Банни была далеко не такой милашкой, какой всем казалась.


Кейт даже не вполне понимала, каким чудом Банни явилась на свет. Их мать – хрупкая, молчаливая, розово-золотистая блондинка с такими же, как у Банни, искрящимися глазами – с тех пор, как родилась Кейт, четырнадцать лет не вылезала из разных, что называется, санаториев (проще говоря – психлечебниц). А потом родилась Банни. Кейт с трудом представляла, как родители решились на второго ребенка. Может быть, они вовсе и не решались; может быть, их внезапно охватила безумная страсть. Представить это было еще труднее. Так или иначе, вторая беременность обнаружила какой-то дефект в сердце Теи Баттисты, а возможно, и стала причиной этого дефекта. И незадолго до первого дня рождения Банни мама умерла. Для Кейт едва ли что-то изменилось – она и так не видела ее всю свою жизнь. А Банни ее даже не помнила. Тем не менее, отдельными жестами она необъяснимо напоминала покойную мать – например, то, как в притворной застенчивости она стискивает подбородок, или привычка мило покусывать самый кончик указательного пальца. Как будто она изучила мать изнутри, еще не родившись. Тетя Тельма – сестра Теи – всегда говорила: «О, Банни, ты не поверишь – я всегда плачу, когда вижу тебя! Ты просто копия твоей несчастной мамы!»

Кейт же совсем не походила на мать. Она была смуглой, ширококостной и неуклюжей. Если бы она стала грызть палец, то выглядела бы нелепо, и уж точно ее никто не назвал бы «милой».


Словом, Кейт была уна стервоза.