Едва переступив порог дома, она отчетливо услышала мужской голос. «Банни», – ее окрик не сулил ничего хорошего.

«Сюда!» – громко отозвалась Банни.

Кейт бросила куртку на пуфик в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на кушетке: сама невинность в золотистых кудряшках, в оголяющей плечи кофточке, слишком легкой для такой погоды; а возле нее примостился Минц-младший, сын их соседей.

Это что-то новенькое. Эдвард Минц был на несколько лет старше Банни, нездорового вида юноша, чьи редкие пучки белесой щетины напоминали Кейт лишай. В позапрошлом году он окончил среднюю школу, но в колледж так и не поступил; его мамаша твердила, у ее мальчика «таки японское расстройство». «Какое-какое расстройство?», – не выдержала Кейт, и миссис Минц изрекла: «А такое – молодые люди запираются от всего мира у себя в комнате и не желают думать, что с ними будет дальше». Только Эдвард перенес границы затворничества из комнаты на остекленную веранду, как раз напротив окна столовой Батисты, и изо дня в день можно было наблюдать: вон он сидит в шезлонге, обняв колени, покуривая дамские сигаретки.

Ну ладно, по крайней мере, интрижка исключена. (Банни питала слабость к ребятам покрепче.) Однако правило есть правило, а посему Кейт сказала: «Банни, ты прекрасно знаешь, что нельзя принимать гостей, когда ты дома одна».

«Гостей!» – воскликнула Банни, растерянно округлив глаза. Она показала раскрытый блокнот «на пружинках», который лежал у нее на коленях: «Вообще-то у меня урок испанского!»

«Неужели?»

«Я спрашивала Papa*, помнишь? Сеньора Макгилликадди посоветовала нанять репетитора? Я поговорила с Papa, и он согласился?» «Да, но …», – начала было Кейт.

Да, но вряд ли он имел в виду малахольного соседского юнца. Вслух Кейт этого не произнесла. (Сдержалась.) Вместо этого она обратилась к Эдварду: «Ты никак преуспел в испанском, Эдвард?»

«Да, мэм, я учил его пять семестров», – последовал ответ. Она не знала, было ли это «мэм» хамоватым или учтивым. В любом случае это раздражало; не такая уж она древняя. Эдвард добавил: «Иногда я даже думаю по-испански».

Это заставило Банни хихикнуть. Банни хихикала по любому поводу. «Он уже многому меня научил?» – сказала она.

Еще одна утомительная привычка – проговаривать утверждения, словно это вопросы. Кейт нравилось доставать Банни, поэтому она принималась на них отвечать, не устояла и сейчас: «Откуда мне знать, меня ж тут с вами не было».

«В смысле?» – не понял Эдвард, но Банни прервала его: «Просто не обращай на нее внимания?»

«У меня всегда были пятерки или пятерки с минусом, – продолжал Эдвард, – за исключением выпускного класса, но это не по моей вине. Тогда я переутомился».

«Понятно, и, тем не менее, – сказала Кейт, – никаких мужчин, когда Банни дома одна».

«Это же унизительно!» – Банни была готова расплакаться.

«Бедолага», – протянула Кейт. «Можете продолжать. Я буду рядом». И она вышла.

За ее спиной послышалось бормотанье Банни: «Un bitcho»**.

«Una bitch-AH»***, – поучительным тоном поправил ее Эдвард.

Их затрясло от беззвучного смеха.

Банни вовсе не такая милая, как о ней думают.

Кейт не раз задавалась вопросом, почему Банни появилась на свет. Их мать – болезненно хрупкая блондинка с розово-золотыми волосами и с такими же, как у Банни глазами, от зрачков которых разбегались лучики, – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт в лечебницах, меняя их, одну на другую. Потом неожиданно родилась Банни. Кейт даже вообразить не могла, что родители решатся на такой шаг. А может они не решались; может это был порыв безумной страсти. Хотя представить последнее было ещё сложней. Как бы то ни было, вторая беременность выявила у Теи Батисты порок сердца, а может сама стала причиной порока, из-за которого Батиста скончалась, не дожив до первого дня рождения Банни. С потерей матери жизнь Кейт почти не изменилась – смириться с ее отсутствием пришлось еще в детстве. Банни же вовсе не помнила мать, но каким-то непостижимым образом переняла ее черты – едва заметный наклон головы, например, или привычку умильно покусывать кончик указательного пальца. Можно было подумать, она впитала повадки матери, будучи в ее чреве. Их тетка Тельма, сестра Теи, все время повторяла: «Ох, Банни, у меня слезы наворачиваются, когда я смотрю на тебя. Ты точная копия своей бедной матери».

В свою очередь Кейт ни капельки не походила на мать. Кейт была смуглой, широкой в кости и неуклюжей. Она бы выглядела по-дурацки, вздумай грызть ногти, и никто ни разу не назвал ее милой.
Кейт была «una bitcha».

*Papa – папа, отец (исп.);
**Un bitcho – чокнутый (сленг);
***Una bitch-ah – чокнутая (сленг).