Едва войдя в дверь, Кейт услышала явно мужской голос.

- Банни! - окликнула она самым суровым тоном.

- Я тут! - пропела в ответ Банни.

Кейт сбросила пиджак на банкетку и прошла в гостиную. Сестрёнка - золотистые кудряшки, невиннейшее личико и спадающая с плеч тонюсенькая блузка не по сезону - сидела на диванчике бок о бок с соседским парнем, Минтцем.

Что-то новенькое. Эдвард Минтц - юнец нездорового вида с клочками рыжеватой бородки, напоминавшими мох - был на несколько лет старше Банни. Школу он закончил ещё два лета назад, но учиться дальше так и не уехал. Его мать утверждала, что у него "японская болезнь". На вопрос Кейт, что это за болезнь такая, миссис Минтц ответила:

- Та, при которой молодёжь закрывается в своих спальнях и отказывается двигаться дальше.

Только Эдвард, похоже, проводил всё своё время не в спальне, а на застеклённой веранде, на которую выходили окна столовой семьи Баттиста: они каждый день наблюдали, как он сидит там в шезлонге, обхватив колени, и курит подозрительно маленькие папироски.

Ладно; по крайней мере, о любви речь не шла, Банни питала слабость к парням крупным и сильным. И всё же правила есть правила, поэтому Кейт сказала:

- Банни, ты же знаешь, что не должна принимать гостей, когда одна дома.

- Гостей?! - возопила Банни, округляя глаза, словно в крайнем недоумении, и подняла с колен раскрытую толстую тетрадь. - У меня урок испанского!

- Урок испанского?

- Я просила папу, помнишь? Синьора Макгилликади сказала, что мне нужен репетитор. Помнишь, папа разрешил?

- Да, но...

Да, разрешил, но наверняка не имел в виду обкуренного марихуаной соседа. Этого Кейт, однако, вслух не сказала (дипломатично). Вместо этого повернулась к "репетитору" и спросила:

- Эдвард, ты очень хорошо знаешь испанский?

- Да, мэм, я учил его пять семестров.

Кейт не поняла, было ли обращение издёвкой или нет. Неважно, всё равно неприятно; до возраста "мэм" ей ещё далеко.

- Иногда я даже думаю по-испански, - добавил Эдвард.

Услышав это, Банни хихикнула - обычное дело, она на всё так реагировала. И сказала:

- Он уже многому меня научил?

Ещё одна из её дурацких привычек, делать из повествовательных предложений вопросительные. Кейт нравилось дразнить сестру, притворяясь, будто она действительно приняла их за вопрос, поэтому она сказала:

- Откуда мне знать, меня же с вами не было.

Эдвард спросил:

- Что?

И Банни ему ответила:

- Не обращай внимания?

- За испанский у меня только отличные оценки, - заявил Эдвард, - если не считать выпускного класса, но он не считается. Я был в стрессовом состоянии.

- Ладно, но Банни всё равно не разрешено общаться с парнями, когда никого больше нет дома.

- Ох! Как это унизительно! - возмутилась Банни.

- Не повезло тебе, - парировала Кейт. - Продолжайте. Я буду рядом.

И, выходя из комнаты, услышала шепот Банни:

- Ун стерво.

- Уна стерва, - назидательным тоном поправил Эдвард.

И оба фыркнули.

Банни была отнюдь не такой милой, какой многим казалась.

Кейт никогда до конца не понимала, как сестра ухитрилась появиться на свет. Их мать - хрупкая, тихая, розово-золотая блондинка с такими же лучистыми, как у Банни, глазами - провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, кочуя по разнообразным "учреждениям реабилитации". А потом вдруг родилась Банни. Кейт было трудно вообразить, как родители вообще решили, что стоит завести ещё одного ребёнка. Может, они ничего не решали; может, причиной стала ночь безумной страсти. Но это было ещё труднее вообразить. Во всяком случае, во время второй беременности у Теи Баттисты проявился, или появился, порок сердца, убивший её меньше чем через год после родов. Для Кейт, которая и до того её почти не видела, это мало что изменило. А Банни, совсем не помнившая матери, удивительным образом переняла её повадки - например, скромно опускать подбородок, или изящно покусывать самый кончик указательного пальца. Словно успела изучить их, пока сидела в утробе. Тётя Тельма, сестра Теи, всегда говорила:

- Ах, Банни, как тебя увижу, всегда слёзы наворачиваются. Просто копия своей бедной мамочки!

Кейт же, напротив, на мать совершенно не походила. Смуглая, ширококостная, нескладная, она выглядела бы абсурдно, грызя палец, и никто никогда не называл её милой.

Кейт была "уна стерва".