Девица с перчинкой

Отрывок из «Девицы с перчинкой», авт. Энн Тайлер
И шагу не ступив через порог дома, Кейт отчётливо услышала мужской голос. "Банни!" - прокричала она тоном построже.
«Здесь я!» - звоном отозвалась сестра.
Кейт швырнула куртку на скамейку в прихожей и зашла в гостиную. Банни сидела на софе: бесхитростное лицо в облаке из золотых кудрей, не по сезону лёгкая блуза с декольте, - а рядом с ней Минтц – парнишка, живущий по соседству.
Это было что-то новенькое. Эдвард Минтц был на несколько лет старше Банни, нездорового вида молодой человек с кусками прорезающейся растительностью на лице, которая Кейт напоминала лишайник. Он окончил школу поза-позапрошлым июнем, но так и не направился в колледж; его мать говорила, он страдает «этим японским недугом». «Что же это за недуг?» - спросила Кейт, и миссис Минтц ответила: "Это когда молодёжь запирается в четырёх стенах своих спален и отказывается включаться в жизнь". Было только одно отличие: Эдвард был привязан не к своей комнате, а к остеклённому крыльцу, выходившему на окно столовой в доме Баттиста, где изо дня в день он сидел, обняв колени, на кушетке, покуривая странно коротенькие сигаретки.
Ну и ладно: любовью здесь и не пахло. (У Банни был свой типаж: мальчики из футбольной команды.) Но правила есть правила, и Кейт сказала: «Банни, ты знаешь, тебе нельзя заниматься глупостями без ведома отца".
«Глупостями!» - воскликнула Банни, округляя ошарашенные глаза. На коленях у неё лежал раскрытый блокнот. «У меня занятие по испанскому языку!»
«Неужели?»
«Я просила папá, помнишь? Сеньора МакГилликадди говорила, мне нужен репетитор? И я спросила папá и он сказал «добро»?» «Да, но…» - начала, было, Кейт.
Да, но он уж точно не подозревал, что это будет мальчишка-травокур по соседству. Кейт этого не сказала – дипломатия. Она обернулась к Эдварду и спросила: «Так ты у нас знаток испанского?
«Да, мэм. У меня было пять семестров,» - был ответ. Мэм? Что это? - умничает или всерьёз? В любом случае это было слишком: не такая уж она и старая. Он добавил: «Иногда я даже думаю на испанском».
На это Банни захихикала. У Банни что угодно могло спровоцировать гигиканье. «Он уже так многому меня научил?» - сказала она.
Ещё одна надоедливая привычка была у неё: Банни произносила утвердительные предложения с вопросительной интонацией. Кейт любила уколоть её, притворяясь, что и понимала их как вопросы, так что она сказала: «Откуда мне знать, меня не было с тобой в доме».
Эдвард: «Что?» А Банни ему: «Не обращай на неё внимания?»
«Каждый семестр у меня было 5 или 5 с минусом по испанскому, - сказал Эдвард, - за исключением последнего года, но в том была не моя вина. Я кое-что переживал тогда».
«И всё же, - сказала Кейт, - Банни не разрешается приводить парней, когда дома никого нет».
«Боже, какой позор!» - воскликнула Банни.
«Не везёт, - сказала сестра. – Продолжайте, я буду неподалёку». И ушла.
Она услышала, как Банни прошипела за спиной: «Ун сучо».
«Уна сучА,» - менторским тоном поправил её Эдвард.
Они подавили смешки.
Банни была не такой уж милой девочкой, как думали другие.
Кейт не понимала даже, как Банни могла появиться на свет. Их мать – слабая, молчаливая розовато-золотистая блондинка с такими же глазами-звёздочками, как у Банни – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт в разъездах по так называемым «домам отдыха». Потом вдруг родилась Банни. Кейт не могла себе представить, что думали в этот момент родители. Быть может, они совсем ни о чём не думали, быть может, это был момент безрассудной страсти. Но такое себе представить было ещё труднее. Как бы там ни было, вторая беременность обнаружила дефект в работе сердца Теи Баттисты , если не спровоцировала его, и она умерла, до того как Банни исполнился год. Для Кейт это не стало шоком: она и при жизни никогда не видела мать. Банни даже не помнила её, хотя некоторые её жесты были удивительно похожи на мать: то, как она застенчиво прятала подбородок или то, как она очаровательно кусала ноготь на самом кончике указательного пальца. Казалось, что она наблюдала за матерью из утробы. Их тётя Тельма, сестра Теи, всегда говорила: «Ах, Банни, клянусь, у меня слёзы наворачиваются на глаза при виде тебя. Ты так похожа на свою бедную матушку!»
Кейт, с другой стороны, ничего не взяла от матери. Кейт была смуглой, ширококостной и неловкой. Она бы выглядела глупо, погрызывая пальчик. Никто и никогда не называл её милой девочкой.
Кейт была «уна суча».