Первым, что она услышала, вернувшись домой, были отчётливые звуки мужского голоса.

– Банни, – как можно строже позвала она.

– Что? – откликнулась Банни.

Бросив пиджак на скамейку в прихожей, Кейт прошла в гостиную. Они сидели рядом: Банни – невинное личико в ореоле легкомысленных золотых кудрей и лёгкая, не по сезону, кофточка с открытыми плечами – и соседский мальчишка.

Неожиданный поворот. Эдвард Минтц, болезненного вида юноша, чей подбородок покрывала редкая светло-коричневая щетина, напоминавшая Кейт лишайник, был на несколько лет старше Банни. Он закончил школу два года назад, но так и не смог поступить в университет. Его мать утверждала, что он болен «этой японской болезнью».

– Что же это за болезнь? – поинтересовалась Кейт.

– При которой молодые люди запираются у себя в комнате, отказываясь вести нормальную жизнь, – ответила миссис Минтц.

Вот только Эдвард проводил время не у себя в комнате, а на застеклённой веранде, на которую выходило окно в столовой семьи Баттиста. Целыми днями он сидел там на диванчике, обхватив руками колени и одну за другой выкуривая подозрительно короткие сигареты.

Ладно, по крайней мере, романа между ними можно не опасаться. (Банни питала слабость к футболистам.) Но всё-таки правило есть правило, поэтому Кейт сказала:

– Банни, ты же знаешь, что тебе нельзя приглашать гостей, когда дома никого нет.

– Гостей! – сердито округлив глаза, воскликнула Банни. Она показала лежавшую у неё на коленях тетрадь на спирали:

– Вообще-то я занимаюсь испанским!

– Неужели?

– Ты же помнишь, что я спрашивала папу? Сеньора МакГилликадди сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила папу, и он разрешил?

– Да, но... – начала было Кейт.

Да, но он точно не имел в виду соседского мальчишку с пристрастием к травке. Впрочем, Кейт не произнесла этого вслух. (Дипломатия.) Она просто спросила Эдварда:

– Выходит, ты превосходно знаешь испанский?

– Да, мэ-эм. Я учил его пять семестров, – ответил он.

Кейт не поняла, решил он поиздеваться или назвал её «мэ-эм» всерьёз. Это раздражало в любом случае; к тому же она была не настолько его старше.

– Иногда я даже думаю по-испански, – добавил Эдвард.

Это замечание вызвало у Банни лёгкий смешок. Её смешило абсолютно всё.

– Он уже многому меня научил? – сказала она.

Банни всё время превращала повествовательные предложения в вопросы, и это тоже действовало на нервы. Кейт дразнила её, притворяясь, что действительно считает их вопросами. Вот и сейчас она сказала:

– Откуда мне знать? Меня-то с вами не было.

– Что? – не понял Эдвард.

– Просто не обращай внимания, – посоветовала ему Банни.

– Я по испанскому всегда получал A или A с минусом, – сказал Эдвард. – Кроме выпускного класса, но не я в этом виноват. У меня было нервное перенапряжение.

– Всё равно, – произнесла Кейт, – Банни запрещено в одиночестве принимать гостей мужского пола.

– Как же это унизительно! – воскликнула Банни.

– Что поделать, если не повезло, – сказала ей Кейт. – Занимайтесь; я буду рядом, – с этими словами она вышла из комнаты.

Она слышала, как Банни прошептала ей в спину:

– Un bitcho.

– Una bitch-AH, – назидательным тоном поправил её Эдвард.

Это вызвало у них приступ сдавленного смеха.

Банни не была и вполовину такой милой, какой казалась со стороны.

На самом деле Кейт никогда не понимала, как так вышло, что Банни вообще появилась на свет. Их мать – хрупкая, бледная золотоволосая женщина с такими же, как у Банни, глазами в обрамлении длинных ресниц – провела первые четырнадцать лет жизни Кейт, переезжая из одного так называемого «учреждения для отдыха» в другое. И вдруг родилась Банни. Кейт не представляла, как её родители смогли до такого додуматься. Может быть, они даже и не думали, и Банни – плод внезапной страсти. Впрочем, вообразить последнее было ещё труднее. Так или иначе, во время второй беременности у Теи Баттиста обнаружили болезнь сердца (возможно, этой беременностью и вызванную), и она умерла, не дожив до первого дня рождения Банни. Для Кейт, привыкшей к отсутствию матери, с её смертью мало что изменилось. Банни же совсем не помнила мать, хотя во многом была просто сверхъестественно на неё похожа – взять хотя бы её привычку застенчиво морщить подбородок или изящно покусывать самый кончик указательного пальца. Складывалось впечатление, что, находясь в утробе, она уже внимательно изучала мать. Сестра матери, тётя Тельма, всё время повторяла:

– Ах, Банни, клянусь, мне хочется плакать, когда я смотрю на тебя. Ты вылитая копия своей несчастной матери!

Кейт же совсем не была похожа на мать. Кейт была смуглая, крупная и неуклюжая. Она бы выглядела совершенно нелепо, грызя палец, и никому в голову бы не пришло назвать её милой.

Кейт была una bitcha.