Мужской голос достиг ее ушей, едва она переступила порог.

— Банни! — рявкнула она своим самым строгим голосом.

— Я здесь! — откликнулась Банни.

Кейт бросила куртку в передней и вошла в гостиную. Банни сидела на диване в облаке золотистых кудряшек и с самым невинным выражением лица. На ней была легкая кофточка с открытыми плечами, явно не по сезону. А рядом устроился соседский отпрыск Минц.

Эдвард Минц, новейшее обретение, был всего на пару лет старше Банни. Этот молодой человек с нездоровым цветом лица и редкой бесцветной растительностью на подбородке, напоминавшей лишайник, окончил школу два года назад, но так и не поступил в колледж. Его мать утверждала, что он болен «той самой японской болезнью». На вопрос Кейт, что это за болезнь такая, миссис Минц ответила: «Это когда молодые люди запираются в своей спальне и отказываются жить дальше». Правда, Эдвард был привязан не столько к спальне, сколько к застекленной веранде напротив столовой семьи Батиста. Там он день-деньской посиживал в шезлонге, обхватив колени, и курил подозрительно короткие сигареты.

Ну и ладно, зато романтики можно не опасаться. (Банни испытывала слабость к здоровенным регбистам.) Но правило есть правило, поэтому Кейт сказала:

— Банни, ты же знаешь, что тебе не следует принимать гостей, когда никого нет дома.

— Принимать гостей! — вскричала Банни, и глаза ее стали очень круглыми и растерянными. Она ткнула пальцем в изящную тетрадку, лежавшую у нее на коленях. — У меня урок испанского!

— Что у тебя?

— Помнишь, я спрашивала папу? Сеньора Макгилликадди сказала, что мне нужен репетитор, и я спросила папу, а он сказал, хорошо…

— Да, но…

Да, но он наверняка не имел в виду какого-то соседского торчка. Хотя Кейт не произнесла этого вслух (чертова дипломатия). Она повернулась к Эдварду:

— Ты и вправду спец в испанском, Эдвард?

— Да, мэм, я учил его пять семестров.

Пытался ли этот самоуверенный юнец подколоть ее или говорил серьезно, Кейт не поняла. Как бы там ни было, ей стало досадно, ведь до «мэм» ей еще далеко. Тем временем Эдвард продолжал:

— Иногда я даже думаю по-испански.

Банни захихикала. Она вообще хихикала по любому поводу.

— Он уже многому научил меня? — сказала она.

Кейт раздражала ее привычка превращать повествовательные предложения в вопросительные. Ей захотелось съязвить, сделав вид, что она действительно восприняла слова Банни как вопрос:

— Откуда мне знать, ведь меня здесь не было.

Эдвард ничего не понял, а Банни предложила:

— Да ну ее, правда?

— По испанскому у меня всегда было пять и пять с минусом, — сообщил Эдвард, — кроме выпускного года, но это не моя вина. Я переживал стресс.

— Все равно, — отрезала Кейт, — Банни не разрешено принимать гостей мужского пола, когда никого нет дома.

— Да это же издевательство! — закричала Банни.

— Вот так незадача, — посочувствовала Кейт. — Вы продолжайте, я буду неподалеку, — и ушла.

За спиной она услышала шепот Банни:

— Ун суко.

— Уна сук-А, — поправил ее Эдвард учительским тоном.

Они чуть не подавились от смеха.

Банни была не такой уж милашкой, как многие думали.

Кейт никак не могла взять в толк, как Банни вообще появилась на свет. Их мать, субтильная и невыразительная блондинка в безвкусных нарядах, с такими же круглыми глазами, как у Банни, провела первые четырнадцать лет жизни Кейт на разнообразных «курортах». А потом вдруг родилась Банни. Как родителям вообще пришла в голову эта мысль? Может, они не рассчитали, а может, это был случай бездумной страсти. Но представить себе такое было еще труднее. Во всяком случае, вторая беременность выявила какой-то дефект в сердце Теи Баттиста или даже стала его причиной, и она умерла до того, как Банни отметила свой первый день рождения. В жизни Кейт, которая и так видела мать очень редко, практически ничего не изменилось. А Банни вообще ее не помнила, хотя некоторые ее ужимки были до жути похожи на мамины — целомудренная складка на подбородке, например, и привычка мило покусывать кончик указательного пальца. Словно она научилась всему этому в утробе матери. Тетя Тельма, сестра Теи, без конца повторяла: «Ой, Банни, клянусь, как вижу тебя, так чуть не плачу. Ведь ты вылитая копия своей бедной матери!»

А вот Кейт на мать ни капли не походила. Она была темнокожей, ширококостной и неуклюжей девушкой, которая выглядела бы нелепо, если бы грызла палец. Никто и никогда не называл ее милой.

Кейт была уна сука.