Девушка с несладким характером

Не успела она войти в дом, как услышала четкий мужской голос.

— Банни, — позвала она самым строгим тоном.

— Я здесь! — пропела Банни.

Кейт бросила жакет на банкетку в прихожей и прошла в гостиную. Банни сидела на диване — в пене золотистых кудряшек, с выражением «сама невинность» на лице и в блузке с открытыми плечами, не по сезону легкой, а соседский парнишка из семьи Минц сидел рядом.

Нечто новенькое. Эдвард Минц, молодой человек болезненного вида с клочковатой бурой бороденкой, напоминающей лишайник, был на несколько лет старше Банни. Он окончил школу в позапрошлом июне, но так и не поступил в колледж, его мать утверждала, что у него «та японская болезнь». «Что это за болезнь такая?», — спросила Кейт, и миссис Минц объяснила: «Когда молодые люди запираются у себя в спальнях и отказываются жить самостоятельно». Вот только Эдвард торчал не в своей комнате, а на застекленной террасе с видом на столовую семейства Баттиста, день ото дня он сидел там в шезлонге, стиснув руками коленки, и курил подозрительно мелкие сигареты.

Ну ладно — по крайней мере, романтические отношения здесь не грозят (Банни питала слабость к футболистам). Но правило есть правило, и потому Кейт сказала:
— Банни, ты же знаешь, что тебе нельзя развлекаться в одиночестве.

— Развлекаться! — воскликнула Банни и вытаращила глаза, будто от изумления. Она подняла лежащую на коленях открытую тетрадь.

— Я занимаюсь испанским!

— Правда?

— Я спрашивала папу, помнишь? Сеньора Макгилликади сказала, что мне нужен репетитор? Я спросила папу, и он согласился?

— Да, но... — начала Кейт.

Да, но он уж точно не имел в виду какого-то соседского укурка. Однако Кейт этого не сказала (дипломатично). Вместо этого она повернулась к Эдварду и спросила:

— Ты свободно говоришь по-испански, Эдвард?

— Да, мэм. Пять семестров отучился, — ответил он.

Кейт не поняла, было ли это «мэм» дерзостью или всерьез. В любом случае, словечко ее покоробило — не настолько же она стара.

— Иногда я даже думаю на испанском, — заявил Эдвард.

Тут Банни хихикнула. Она хихикала по любому поводу.

— Он уже многому меня научил? — сказала она.

Еще одна ее мерзкая привычка — превращать утверждения в вопросы. Кейт любила поддразнивать сестру, притворяясь, будто и впрямь приняла это за вопрос, и потому ответила:

— Ну откуда же мне знать, меня ведь не было с вами в доме.

— Что? — спросил Эдвард, а Банни сказала ему:

— Не обращай на нее внимания?

— Во всех семестрах я получал по испанскому пять или пять с минусом, — сообщил Эдвард, — кроме последнего года, и то не по моей вине. Просто я испытывал стресс.

— Но тем не менее, — сказала Кейт, — Банни запрещено принимать гостей мужского пола, когда никого нет дома.

— Ох! Это так унизительно! — воскликнула Банни.

— Что поделаешь, — ответила Кейт. — Продолжайте, я буду поблизости.

И вышла.

За ее спиной послышался шепот Банни:

— Un curva.

— Una curva, — назидательным тоном поправил Эдвард.

Они зашлись в приступе хохота.

Банни и близко не была той милашкой, какой ее считали.

Кейт даже не вполне понимала, почему Банни появилась на свет. Их мать — хрупкая и молчаливая блондинка в розовом, с такими же, как у Банни, сияющими глазами — путешествовала по разным «санаториям», как их называли, все первые четырнадцать лет жизни Кейт. И внезапно родилась Банни. Кейт не могла представить, с чего вдруг родители посчитали это хорошей идеей. Может, они вообще не задумывались, может, это произошло в порыве слепой страсти. Но такое вообразить было еще труднее. В общем, во время второй беременности у Теа Баттисты обнаружились проблемы с сердцем, или, возможно, они стали результатом беременности, и она умерла, когда Банни не исполнилось и года. Для Кейт мало что изменилось — мать и так почти всю жизнь отсутствовала. А Банни даже не помнила матери, хотя некоторые жесты Банни были сверхъестественно похожими — к примеру, как она с притворной скромностью опускала подбородок, и ее привычка мило покусывать кончик указательного пальца. Словно она изучала мать, находясь в утробе. Тетя Тельма, сестра Теа Баттисты, вечно повторяла: «Ох, Банни, клянусь, как тебя вижу, так слезы наворачиваются. Ты просто вылитая мать!»

Кейт же не имела с матерью ничего общего. Она была смуглой, широкой в кости и неуклюжей. Если бы она стала грызть палец, то выглядела бы нелепо, и никогда в жизни ее не называли милашкой.

Кейт — уна курва.